Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Евгений  Добрушин

Апостол Костя (часть 1)

    Эта короткая повесть была написана, когда автору было 23 года. Прошу не судить строго.

    Сегодня Константин был зол как никогда. Он приканчивал уже второй стакан "Смирновки", но, как видно, это его не успокаивало. Даже наоборот. Его взгляд становился жестче, черты лица обострялись, и, казалось, он вот-вот возьмет что-нибудь тяжелое и трахнет по башке первого, кто попадется ему под руку. Он переводил глаза с меня на бутылку, обратно, внимательно всматриваясь в мое лицо, словно прикидывая расстояние, разделяющее эти два предмета. Нужно было срочно найти предлог, под которым можно было бы уйти, не обидев друга и не нарвавшись на скандал, однако ничего путного в голову не приходило.
     - Хочешь, я тебе открою тайну моей жизни? - вдруг неожиданно спросил он.
     Честно говоря, этот вопрос меня слегка озадачил. Первый раз за все время нашей многолетней дружбы, Костя решил мне что-то рассказать о себе. Причем в такой странной форме. Это мне чем-то напоминало сцену из фильма "Башня", виденного мною еще в Советском Союзе. Там бывший алкоголик рассказывает своим друзьям о том, как бросил пить. У него тоже была своя "тайна жизни". Правда, я надеялся, что Константин расскажет нечто более интересное, чем история про высадку инопланетян, которые накормили бедного алкаша таблетками от пьянства и угрызений совести, а потом улетели обратно, пожелав ему "счастья и успехов в личной жизни".
     - Валяй, земляк,- ответил я ему.- Я весь внимание.
     - Вот ты думаешь,- сказал он после некоторой паузы,- вот ты думаешь, что я пьян в стельку, и сам не знаю, что несу. Так вот, чтоб ты знал, я могу выпить целую бутылку, а соображать буду лучше тебя, хотя ты, трезвая твоя душа, кроме "колы" вообще ничего в рот не берешь. Ну и хрен с тобой!
     Он помолчал.
     - Теперь слушай сюда и не перебивай, а то, клянусь мамой, ты узнаешь, сколько ступенек насчитывает моя лестница!
     - Значит так,- я поднялся.- В таком тоне я разговаривать с тобой не намерен. Я к тебе, как к человеку, а ты ведешь себя как...
     - А я не человек!- перебил он меня.
     "Все,- подумал я,- Костик спятил. Белая горячка, с чертями и Наполеонами".
     - А кто же ты?- я еще надеялся обратить все в шутку.- Может, ты - бокал портвейна? Или пучок шпината, например?
     - Сам ты пучок шпината!.. Я - апостол! Понял?! Апостол Константин!
     "Так,- сказал я себе,- главное - сохранять спокойствие".
     - Нормально,- как ни в чем не бывало говорю я. - А что? Апостол - неплохая профессия. Может, зарплата маленькая, но зато всеобщее уважение и почет.
     - Заткнись, понял?! - вдруг взвился Костя.- А не хочешь - можешь уматывать! Скатертью дорога! Но только знай - нет у тебя больше друга! Все! Можешь выпендриваться в своем университете, профессор хренов!
     - Ладно, ладно, не горячись, земляк,- стал я его успокаивать.- Я вижу, что у тебя что-то случилось. Наверно поэтому ты сегодня такой злой. На работе что-нибудь, да? С шефом, должно быть, поругался? Или, может, станок сломался? Нет? А что? Да ты говори, не стесняйся. Может, я чем помочь смогу?
     - Ты бы мне мог очень помочь тем, что выслушал бы внимательно мою историю, без твоих дурацких хохмочек и критических замечаний в духе уважаемых хаврей-кнесет и торговцев шука "Кармель".
     - Договорились. Но и ты, пожалуйста, держи себя в руках. Ты взгляни на себя со стороны - на что похоже твое поведение?
     - Ладно, все! Закончили на этом. Теперь я буду рассказывать, а ты - слушать. Можешь по ходу задавать вопросы, если что не понятно, но все же постарайся перебивать меня пореже. Бэсэдэр?
     - Бэсэдэр.
     - Итак,- начал Костя свой рассказ,- вся эта история началась первого апреля тысяча девятьсот девяносто первого года. Чего улыбаешься? Это в самом деле произошло первого апреля, и, когда ты выслушаешь мой рассказ от начала до конца, ты поймешь, что в другой день это произойти не могло.
     К тому времени, когда все это началось, мы уже больше года жили на новой квартире на Октябрьской набережной. Вообще-то, Веселый Поселок - плохой район. Да ты знаешь, чего говорить, в Ленинграде он всегда пользовался дурной славой. Шпана, пьянь всякая, да и жилье там хреновое - щели в локоть шириной, арматура из стен торчит, вечно трубы протекают, плитка отваливается, одним словом - Советская Россия. Но нам повезло - дом кирпичный, кооперативный, четырнадцать этажей. Мы на последнем. Три комнаты, встроенные шкафы, кухня десять метров, ну и так далее. Рядом Нева, еще дальше - лесопарк. Воздух - кристалл. Я каждое утро - кроссовки в зубы и бегом. Двенадцать километров, как с куста. Зимой на лыжах по той же трассе. Словом, не жизнь, а сказка!
     - Чего же ты в Израиль уехал?
     - А что, по-твоему, погромов ждать? Да и со жратвой было туго. У нас все деньги на кооператив пошли, так что рынок нам стал не по карману, а в магазинах, сам знаешь, еще с лета девяностого - шаром покати. Да и в апреле девяносто первого повышение цен в два-три раза. Вот я как школу закончил, так мы и рванули. Но сейчас я хочу рассказать не об этом, а о своем друге. Его звали Иван Петров. Между прочим, имя Иван стало сейчас довольно редким в России. Вот Николай или, там, Андрей - эти имена довольно широко распространены. У нас на всю школу был всего один Иван - мой друг. Он учился со мной в одиннадцатом классе. Знаешь, такого таланта я не встречал больше нигде. Гений! Такие как он рождаются раз в сто лет. В физике и математике ему не было равных. Научные труды про древние племена каких-нибудь Шумер или, там, Мантильских островов он читал запоем, как детективный роман. Он вообще очень много читал и, к тому же, очень быстро. У него была минимальная норма десять книг в день, то есть две-три тысячи страниц печатного текста. Да, это был феномен, настоящий феномен природы. В десятом классе он прошел на Всемирную олимпиаду по физике и занял там второе место. К тому же у него была железная логика. В философских и, тем более, научных спорах ему не было равных. Причем, я не знаю области, в которой он бы не разбирался. Наш старый "запорожец" он перебрал по косточкам, поставил новый мотор собственного изготовления, и после этого наш "горбач" стал обгонять даже "девятку"! А вот в житейском плане он был полный профан. Даже последний сопляк из младшей группы детсада мог его "обвести вокруг пальца", обобрать до нитки и навесить столько лапши, сколько могли вместить его развесистые лопухи. Кстати, он был ушастый, как Чебурашка, да к тому же рыжий. У него на голове был просто пионерский костер, а веснушек хватило бы на всю Смоленскую губерню.
     - Одним словом, Ицхак Башевис-Зингер, Эрих Мария Ремарк, Котеночкин и Конан-Дойиль собрались вместе и, предварительно посоветовавшись с господином Халоймесом, сочинили новый "халоймес" - этакого Ваню Петрова, который очень умный, но при этом полный дурак, да к тому же рыжий. Так сказать, современный вариант русской народной сказки.
     - Заткнись! Или слушай, или... Дверь открыта, сам видишь.
     - Ну, ну, не надо злиться. Согласись, то, что ты говоришь, по крайней мере не логично. Если твой друг такой крутой философ, почему же его так легко можно было обмануть? Знаешь, большинство философов - циники и четко отличают правду от лжи, их провести не так-то просто.
     - Видишь ли, Паша, он был очень честным человеком и остальных считал такими же, как он. Я не разу не слышал, чтобы он соврал или покривил душой. Его ни о чем нельзя было спрашивать - он давал такую исчерпывающую информацию, что тебе становилось тошно. Я как-то спросил его, что такое "индуктивный метод", так он мне объяснял целый час без передышки, и, если бы я его не остановил, говорил бы, наверное, до третьего пришествия...
     - Постой, постой! Какого ты сказал пришествия?
     - Третьего.
     - А что, второе уже было? О первом я уже не спрашиваю.
     - Иван был вторым.
     - Аа-а, вот оно что!.. Чего же это я сразу не догадался? Ну да, все правильно, он - Христос, ты - его друг, следовательно, апостол. Апостол Костя. Ну вот, теперь все стало на свои места. Осталось только придумать десять заповедей. Хотя нет, не десять. Если проследить тенденцию сокращения мицвот от Моиеся до Христа с шестисот тринадцати до десяти, то теперь их должно быть еще меньше. Сколько же заповедей завещал тебе Иван - три, две или, может, всего одну?
     - Ты угадал. Но только он мне ничего не завещивал. Он вообще никогда никого не поучал. Просто у него было железное правило - не делать другим того, чего не хотел бы получить по отношению к себе. Это и была его главная заповедь. А все остальное - это уж следствие, так сказать, производные первого, второго и последующих порядков.
     - Старо как мир! Этой прописной истине уже больше четырех тысяч лет!
     - Но от этого она не потеряла актуальности и по сегодняшний день! В отличие от законов Кашрута, например.
     - Согласен. Однако, я никак не могу понять, почему ту решил, что твой Иван Петров - мессия?
     - Я не решил, я сам его таким сделал.
     - Что-о??
     - То что слышал. И если внимательно выслушаешь всю эту историю до конца, все тебе станет понятно.
     - Хорошо, рассказывай, я слушаю тебя.
     - Так вот. Вся эта история произошла в один день - первого апреля тысяча девятьсот девяносто первого года. Как ты помнишь, на второе апреля того года было назначено общесоюзное повышение цен в два-три раза на все товары широкого потребления, в основном продовольственные...
     - Да, буду я помнить такие вещи! Больше мне думать не о чем, как о повышении розничных цен в СССР в девяносто первом году. Сколько их потом было, этих повышений! В конце концов рубль так обесценился, что его в буквальном смысле стали использовать как туалетную бумагу или для оклейки стен, вместо обоев. Почище, чем в романе "Невозвращенец"!
     - Но второго апреля было самое первое крупное повышение. Я тогда учился в одиннадцатом классе. Наша очередь на билеты уже подходила, виза была на руках, и я тогда пребывал в прекрасном настроении. Первое апреля выпало на понедельник. После школы я, как обычно, гонял с пацанами мяч, перекидываясь последними анекдотами и хохмочками Жванецкого. Тут смотрю - идет Иван. Как всегда - в сером отутюженном костюмчике, белой рубашечке с галстуком и скрипкой в черном футляре.
     - Так он еще и на скрипке играл?
     - "Играл" - это не то слово! В нашей Ленинградской филармонии давал сольные концерты! Представляешь? Он тогда и шел как раз от туда. Завидев его, наши пацаны стали переглядываться. А то как же? В первое апреля "прикалываться" сам бог велел, а тут еще такой случай подвернулся. Ну вот Колька и решил "блеснуть". Хоть дубина был, но не злой, да и шутки у него были, как правило, безобидные.
     - Эй, рыжий,- кричит,- знаешь, завтра повышение цен?
     - Да,- говорит Ваня,- знаю.
     - Так вот,- продолжает Колька,- сегодня, чтобы, так сказать, "подсластить пилюлю", Собчак решил из всех запасников выложить на прилавки самое лучшее и продавать по госценам. Я вот уже купил три кило вырезки. Мамаша за маслом стоит. Сливочным, по три-шестьдесят.
     И тут, черт меня дернул, я тоже решил схохмить. Никогда не позволял себе врать Ивану. Но ведь тогда было первое апреля!
     - А в нашем лабазе - говорю,- икру красную продают. По два рубля кило.
     - Всем?- спрашивает Иван".
     Ну, тут, конечно, все в покатуху, а Ваня и глазом не моргнул - смотрит на меня своим детским доверчивым взглядом и только ресницами белесыми хлопает.
     - Нет,- гворю,- икру не всем дают, а только скрипачам госфилармонии. У тебя удостоверение с собой?
     - Да,- говорит,- с собой.
     - А деньги?
     - Нет, денег у меня нет. Ты же знаешь, мне родители их с собой не дают. Да и зачем они мне? Разве что на транспорт, так у меня проездной. Единый. На весь месяц. Может одолжишь мне два рубля до завтра?
     - Ясное дело! Держи, дружище! - и я протягиваю ему трешку.- Возьми и на меня полкило, ладно?"
     Парни наши уже еле дышат - хохот стоит такой, что на левом берегу слышно.
     - Да,- говорит Ваня,- конечно возьму. Но... а вдруг икра уже кончилась?
     - Как так?
     - Ну, другие скрипачи раскупили..."
     Ребята плачут, прямо-таки помирают от смеха, по траве катаются. Знаешь, как в былинах говорится: "Кто стоймя стоял, тот сидьмя сидит. Кто сидьмя сидел, тот лежмя лежит". Одним словом, "полный разгром фашистских оккупантов". Я же с олимпийским спокойствием продолжаю развивать свою идею:
     - Знаешь, у продавцов всегда заначка остается, под прилавком. "Для дома, для семьи", сам понимаешь... Ты ей скажи: "Мне, мол, позарез нужно полтора кило красной икры. У вас под прилавком ее килограмм пятнадцать, что вам стоит мне продать полтора кило?" Дашь ей трешку, возьмешь икру - и все. А ей и тринадцати килокраммов хватит. Да еще полкило останется. Это на случай, если вдруг еще один скрипач филармонии объявится.
     - Да, в самом деле, - согласился он.- Я как-то сразу и не сообразил. Ну, я побежал".
     И он-таки побежал. Да еще как! Не бежал, а летел! Только пятки засверкали. Словом, "цирк моей бабушки". Наши ржали, как стадо свиней, а мне было почему-то не смешно. Я вдруг понял, что первый раз в жизни предал друга.
     - Ладно, это все "дела давно минувших дней..." Но все-таки, чем же это все закончилось?
     - А вот слушай. Проходит два часа. "Я сижу дома, пью чай. Стучат..."
     - "Соседка пришла чай пить?"
     - Нет, не соседка. Ваня пришел...
     - С банкой красной икры.
     - Точно! Представляешь?! Поллитровая банка красной икры!
     - Честно говоря, для меня лично красная икра не является "чудом природы". Я хоть сейчас могу пойти в соседнюю лавку и купить столько икры, сколько захочу. Были бы деньги. В Израиле, слава богу, проблем со жратвой нет.
     - Но ведь это было не в Израиле, а в Советском Союзе, да еще накануне повышения цен и тотального дефицита, когда даже за простым хлебом надо было часами простаивать в очереди!
     - Да в этом случае подобное явление иначе, как чудо, пожалуй, и не воспримешь.
     - Вот и я о том же. Знаешь, когда я ее увидел, икру, то есть, я вначале обалдел. Я думаю, что так поступил бы на моем месте любой нормальный советский человек. Очухавшись от первой выходки Фортуны, я решил провести первый следственный эксперимент. Достал буханку черного хлеба, масло, остатки "Пшеничной", луковицу, словом, все, что смог найти, и приступил. Заглотив "для храбрости" стопарь, я набил рот икрой, самой что ни на есть красной, свежей кетовой икрой, добавил по вкусу нашего ленинградского хлебушка, ржаного, пополам с горохом и опилками...
     - Не обижай мой любимый хлеб.
     - Да кто его обижает? Я и сам когда-то его очень любил. А гороховую муку туда и в самом деле добавляли, можешь со мной не спорить. У нас один знакомый на хлебопекарне работал. Если бы ты послушал, что он рассказывал, в жизни больше этого хлеба не ел!
     - Ладно, ладно, не отвлекайся. Что дальше-то было?
     - Ну, в общем, закусил я. Иван рядом сидит, довольный такой, улыбается. По роже видно - уже нажрался икры до завязки. Я ему: "Выпить хочешь?" А он: "Нет, спасибо. Я вообще не пью спиртного. Максимум три процента алкоголя". Прямо как ты. Только он "Пепси" глушил. "Кока-колу" тогда в Союзе еще не продавали.
     - А я,- говорит,- вначале сомневался, думал, ты шутишь, но после того, как ты дал мне три рубля, понял, что ты говоришь правду. Да и вообще, ты мне никогда не врал.
     - Я и другим никогда не вру. Я один из самых честных людей в мире!- говорю я с набитым ртом и чувствую, как с каждой новой ложкой икры, съеденной мною, из меня улетучиваются последние остатки совести, как будто икра вытесняет их из моей души, заменяя их своей горьковато-соленой массой.
     - Хорошо, что у меня есть такой друг,- говорит Ваня. К сожалению, в нашем мире очень мало по-настоящему честных людей. Каждый стремится урвать себе побольше. Обман и воровство стали нормальным явлением. Люди к нему настолько привыкли, что считают его неотъемлемой частью своей жизни...
     - Ну и так далее. Ваня очень любил рассуждать на темы падения нравственности и морали в современном обществе. Можно подумать, что раньше общество было более нравственным, чем сейчас. Бандитов и негодяев всегда хватало, просто средства массовой информации были хуже развиты, и люди не знали всего, что происходило в мире. Они жили в счастливом неведении, поклоняясь своим богам и царям, которые их грабили и посылали на смерть. Да и оружие тогда было примитивным. Дай в руки какому-нибудь Мамаю или Ивану Грозному пару десятков водородных бомб, что они с ними сделают?.. Правильно! Вот и я о том же... Однако, я опять отвлекся. Так вот. Пока Петров распинался по поводу засилья вселенского зла, я кушал икру и думал, каким-же все-таки образом моя шутка из заведомого вранья вдруг превратилась в неоспоримую истину? Как в эпоху общегосударственного голода простой ленинградский скрипач смог купить в обычном гастрономе за три рубля полтора килограмма свежей кетовой икры? Да еще накануне всеобщего повышения цен! И тут меня осенило. Я решил сразу, "не отходя от кассы" проверить свою версию.
     - Слушай,- спрашиваю я его,- а как все это произошло?
     - Что?
     - Ну, твоя покупка икры?
     - Не понимаю...
     - Как ты купил икру?
     - Как ты сказал,- на его лице было полное недоумение.- Прибежал в магазин, ну, тот, который за два квартала, за садиком...
     - Я понял. Так, прибежал, а дальше?- Я боялся, что он сейчас будет вспоминать номер магазина и его координаты относительно Пулковского меридиана, экватора и высоты над уровнем моря.
     - Подхожу,- говорит,- к продавщице, говорю: "Здравствуйте! Взвесте мне, пожалуйста, полтора килограмма красной икры!" Она так странно на меня посмотрела и спрашивает: "А где же я тебе ее возьму, мил человек?" А я ей говорю: "Она у вас под прилавком в ведре стоит. Пятнадцать килограммов. Мне сказали, что ее выдают только скрипачам государственной филармонии. Вот мое удостоверение!"- и я ей показываю свой пропуск. Она взяла пропуск, прочитала и говорит:
     - Чего же вы, гражданин Петров, людям голову морочите? Я и без вас знаю, что сегодня День дураков! Но я, извините, еще не совсем из ума выжила, чтобы попасться на такую глупую шутку!
     - А я и не шучу,- говорю.- Посмотрите под прилавок, сами увидите!"
     - Ну и что?- я спрашиваю.- Убедилась?
     - Да,- говорит.- Посмотрела под прилавок, достала ведро, заглянула внутрь. Потом положила мне полтора килограмма красной икры, я ей дал три рубля, сказал "спасибо", попрощался и ушел.
     - А она что?
     - А ничего. Только вот побледнела как-то странно, увидев там икру. Наверное испугалась, что она испортилась.
     - Трешку взяла?
     - Конечно. Что ей, из своего кармана платить?"
     - Я представил себе, как бедная тетя Клава расплачивается "из своего кармана" за полтора кило кетовой...
     - А какая тогда была госцена на икру?
     - Кажется, десять рублей за сто грамм. За полтора килограмма, стало быть, сто пятьдесят рэ, как с куста.
     - А он заплатил три?
     - Ну!.. Представляешь?! Прямо один к пятидесяти, как по черному курсу доллара за девяносто первый год!
     - Слушай, а может ты дал ему не три рубля, а три доллара?
     - Одной бумажкой?
     - Да, в самом деле... Я сразу как-то не подумал.
     - И от куда у меня тогда могли быть "зеленые"? Фарцофкой я не занимался, а деньги по визе мы еще обменять не успели.
     - Ладно. Рассказывай дальше.
     - Ну вот. Значит, я у него спрашиваю: "А народ в магазине как отреагировал на твою покупку?
     - Никак,- говорит, - не отреагировал, так как магазин был пустой - ни людей, ни товаров - одни пустые полки. Ты же знаешь,все раскупили еще две недели назад.
     - А как же,- спрашиваю,- с тем решением Собчака завалить магазины товарами? Помнишь, Колька тебе говорил?
     - Но он же пошутил, верно?
     - Верно,- говорю.- Зато я никогда не шучу.
     - Вот ведь идиот! Стоило мне сказать, что Колька не соврал, так уже через час все магазины города были бы завалены жратвой!
     - И началось бы смертоубийство.
     - Да. В этом ты, пожалуй, прав. Так что, в общем, все, что ни делается - все к лучшему. Правда тогда я об этом не подумал. Просто я хотел, чтобы он верил только мне. Ведь тогда я смог бы...
     - Постой, постой! Но ведь ты говорил, что Иван верил всем, и даже ребенок мог его "обвести вокруг пальца". Почему же тебе он поверил, а Кольке - нет?
     - Видимо, он начал сомневаться в правдивости чьих-то слов и верил только тем, кто к нему хорошо относился. Колька же его не любил, и потому любое его слово Петров воспринимал как нечто абстрактное, очень похожее на правду, но все же не заслуживающее большого внимания.
     - Но тебе то он верил?
     - Конечно! Поэтому и купил эту икру, так как теперь все, во что он верил, начало сбываться! Представляешь?!
     - Да, круто... Слушай, а почему он не поверил продавщице, когда она сказала ему, что икры нет?
     - Ты, наверное, забыл, что продавцы советских магазинов, как правило, относятся к покупателям отрицательно.
     - Еще бы! В эпоху вечного дефицита любое посещение такого магазина можно воспринять как личное оскорбление продавца. Ведь покупать нечего!
     - Вот и я о том же. Только тетя Клава открыла рот, как Иван сразу понял, что верить ей нельзя, и что продукт у нее под прилавком. "Для дома, для семьи..."
     - Но ведь его и в самом деле не было!
     - Безусловно. Но только до того момента, как Петров поверил моим шуткам.
     - Н-да... Ничего себе шуточки, однако. Ну, а дальше что было?
     - А дальше было так.
     Пошел он со своей добычей домой, чтобы поделиться радостью с родителями, но, как видно, не выдержал искушения, сел на скамеечке в каком-то скверике и начал потихонечку уплетать эту икру.
     И вот тут появилась Она.
     У нее были золотые волосы, голубые глаза, чуть загорелая кожа и фигура Афродиты. На ней было воздушно-голубое платье "неземного покроя" и серебряные туфельки. Одним словом, фея из сказки. Она тоже шла из магазина и несла в авоське буханку черного хлеба.
     Ваня, увидев ее голодный взгляд, предложил присоединиться.
     Поели вместе икры, она ему - краюху хлеба, он ей двести грамм красной. Помнишь, как в "Белом солнце пустыни"? "Таможня" есть икру не хочет, хлеба просит. И в самом деле, даже такой деликатес без хлеба как-то не в кайф, правда?
     Ну, в общем, поели, пошли к ней в гости. Она от него без ума - как же, королевская щедрость в условиях повальной голодухи...
     Кстати сказать, Петров с первого класса был в нее влюблен. В нее, вообще, были влюблены все парни нашего класса. И в математике она, между прочим, тоже неплохо разбиралась. Но призвание ее, как ты понимаешь, было не то...
     - Гостиницы "Интуриста"?
     - Именно. Иногда она брала работу и на дом. Когда родители в командировки уезжали. Всю семью кормила. Добытчица. Но тогда родители были дома, и она постеснялась так сразу отблагодарить нашего Ванюшу. Сказала, правда, что, мол, заходи, всегда рады будем. И родители головами закивали: "Да, да, всегда будем рады!" А еще бы им не радоваться, когда дочка парня отхватила - математик, физик, музыкант, да еще красную икру килограммами в полиэтиленовых мешках носит! К тому же Иван Петров. Не то что разные там Халоймесы с пысте халоймесами, лауреаты шнобелевских премий и кандидаты диссидентских наук...
     - А ты что, был диссидентом?
     - Я был досидентом. Знаешь, есть три категории диссидентов: досиденты, сиденты и отсиденты. Так вот я был пока в первой. Но кандидатом во вторую.
     - Что, привлекался?
     - А то как же? Еще в девяностом. За демонстрацию протеста у памятника Ленину у Финляндского вокзала. Двадцать второго апреля. Слышал, небось?
     - Разумеется. И плакат ваш видел: "Мы говорим: Ленин, подразумеваем: террор, мы говорим: террор, подразумеваем: Ленин".
     - Смотри-ка, запомнил. Молодец. Слушай, а ты, случаем, сам там с нами не сидел? У нас же была голодная забастовка. Может и ты там был?
     - Нет. Так просто, мимо проходил.
     - Ну ладно, дело прошлое...
     - Так я не понял, чем же все таки закончилась эта твоя история с "Иваном-самородком"?
     - А вот слушай.
     Сидим мы с ним, трепимся, и вдруг видим - пожар! Знаешь, тогда еще на правом берегу много было старых домов. Вот и напротив нашего тоже один такой стоял - деревянный трехэтажный сруб. С трубами, печками и дымоходами. Одними окнами он выходил на нашу улицу, а другими на Неву. Вот он-то, как раз, и горел. Причем горел второй этаж, а это значило, что вот-вот должен был заняться и третий. До ближайшей пожарной полчаса быстрой езды, а там перекрытия, стены - все деревянное. Словом, у нас в запасе было не больше десяти минут. Лифт, как всегда, не работал, мы бегом по лестнице. Через три минуты мы были уже у цели. Точно, окна Шевцовых уже в огне. Они жили как раз над той квартирой где начался пожар. На улице все население дома. Кроме Шевцовых. Хотя, нет, мамаша с папашей стоят, а Ольги нет. Той самой "феи из сказки", вернее "волшебницы интуриста". Ну, ты, в общем, понял, о ком идет речь...
     - Да-да, продолжай, я слушаю.
     - Так вот. Подскакиваю я к ним: - Где Оля?
     - Там, там!- мамаша плачет и показывает рукой на мечущееся пламя. Прямо, как в плохом кино. Типичная мелодраматическая сцена.
     "- Боже мой, боже, за что же это, за что?- Мария Сергеевна хватает меня за руки и умоляюще спрашивает:- Ведь она не сгорит, правда? Моя доченька, моя Олечка останется жива, правда? Ведь ее спасут правда?" Словом, вспомнила про дочку. Когда драпала - забыла, а теперь вспомнила.
     "- Спасут,- говорю я,- непременно спасут. Она залезет в ванну с водой, закроет дверь и будет ждать спасителя". Я говорю, а сам поглядываю в сторону Петрова. Фактически, я это говорил специально для него, но он, похоже, ничего не слышал. Его зрачки были расширены от ужаса, он смотрел ими не моргая, и слезы одна за другой скатывались по его подбородку. Я понял, что надо действовать, не теряя ни минуты. Я схватил его за плечо, с силой развернул к себе лицом, тряхнул как следует, и, четко выговаривая каждое слово, сказал: "Ваня, слушай меня внимательно, и только меня. Я тебе говорю чистейшую правду. Оля жива. Слышишь?! Ольга Шевцова жива и невредима! Она сидит в ванне с водой и никакой огонь ей не страшен.
     - А газ?
     - Какой газ?
     - Угарный!
     Тут я опешил. Что-что, а химию Иван знал на все сто, так что спорить с ним в этом вопросе было бесполезно. Но тут мне в голову пришла одна бредовая идея, но, в конце концов, чем черт не шутит?
     "- Слушай, Ваня. Кубатура в их ванной комнате большая, дверь закрыта плотно. У тебя есть время. Ты сейчас войдешь в дом, поднимешься на третий этаж, найдешь квартиру Шевцовых, войдешь в нее, выбьешь дверь в ванной комнате, возьмешь Олю и с ней на руках спустишься вниз.
     - Но я могу сгореть!
     - Это исключено. Тебя окружает силовое поле, которое генерируется твоим мозгом. Оно защитит тебя от всего - и от дыма, и от огня.
     - Нет в природе таких полей!
     - Нет есть! Его недавно открыли ученые. Я слышал это вчера по "Голосу Америки".
     Это была ложь во спасение. Сам понимаешь, иного выхода у меня не было. Петров верил каждому моему слову, и я просто обязан был это сказать, чтобы предотвратить беду, ведь все, во что он верил начало сбываться!
     - Когда открыли это поле?- спрашивает меня он.
     - Не помню... Мне некогда с тобой спорить! Дом вот вот может рухнуть!- и я в ужасе закрыл себе рот рукой. Ваня обернулся, и тут же крыша горящего дома начала проваливаться вовнутрь. Еще немного, и было бы уже трудно что-либо поправить.
     - Еще есть время!- кричу я ему в ухо.- Беги! Найдешь Олю, живую и невредимую, и бросишь ее вниз из окна - она не разобьется, твое силовое поле ее спасет! Понял?
     - Понял.
     - Ну?! Беги скорей, чего встал, как истукан! Сейчас важна каждая секунда! И помни,- крикнул я ему вслед,- горячие сердца в огне не горят!
     Знаешь, я любил высокий слог. У Булгакова "рукописи не горели", у меня - "горячие сердца"...
     Как на это реагировала публика? Да никак. Они думали, что мы с Ванькой спятили и не стали нам мешать. Знаешь, с сумасшедшими всегда боятся связываться.
     Из соседей Олю никто не любил - завидовали да нравственность блюли. Но все-таки надеялись, что на этот раз все обойдется. Мария Сергеевна была в полной истерике, муж ее успокаивал, а меня потихонечку "поливали грязью". Вот, мол, парня на смерть послал.
     "Всегда эти жиды чужими руками жар загребают. Сам-то полезть побоялся, а друга послал. А тот ведь, как дитя малое - что ему не скажешь, во все верит. А этот гад пользуется. Морду бы ему набить за такие штуки",.. ну и так далее. И тут рушится еще одна балка, как раз над лестничной клеткой.
     - Ну все, конец парню,- сказал здоровенный жлоб из второго подъезда и направился в мою сторону.- Ты, жидовская морда, сейчас сам туда полезешь вытаскивать обоих, а пикнешь хоть слово, я тебя изуродую так, что всю жизнь по больницам шляться будешь!"
     "-Да,- подумал я,- не повезло. Пошел "ва-банк", но, похоже, приз достанется этому негодяю, который сам от страха чуть не обделался, а теперь, за счет меня, пытается заработать дешевый авторитет". Я поднял с земли увесистую железяку, кажется, обрезок трубы и приготовился к обороне. И тут вдруг кто-то крикнул:
     "Смотрите, смотрите!"
     Все подняли головы вверх. В окне третьего этажа стоял Иван и держал на руках Ольгу. В этот момент рухнула крыша, и сноп пламени и дыма окутал их огненным смерчем.
     И тогда Иван разжал руки...
     Она падала медленно, как в ускоренной съемке, и я успел хорошо рассмотреть ее искаженное ужасом лицо. Ее дикий, душераздирающий крик, переходящий в пронзительный визг, длился, казалось, целую вечность. Он и сейчас стоит у меня в ушах.
     Приземлилась она мягко, как на лифте. И сразу потеряла сознание. К ней подскочили, привели в чувство. Несмотря на то, что она упала плашмя, на спину, у нее не была сломана ни одна косточка! Представляешь?! Она была мокрая, как мышь. Знаешь, есть люди, которые выходят "сухими из воды". Так вот она вышла мокрой из огня.
     - И не удивительно. Она же сидела в ванне с водой.
     - Точно. И притом в одежде - во фланелевой домашней пижаме.
     - А как же Иван?
     - Какое-то время он постоял на окне, не двигаясь с места, а потом... Потом стена рухнула.
    
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| | |