Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Досрочный дембель (часть 1)

    автобиографическая повесть

    Переодевая у порога замызганные туфли и влезая в войлочные тапки, я сказал:
     - Отец! Кажется, меня забирают в армию.
     - С чего ты так решил? – донесся из кухни его голос.
     - Военком сказал, что у них идет следствие о взятках, и всех с подозрительными диагнозами будут забирать. Ясно, что те, кто давал, останутся на свободе, а такие как я пойдут служить.
     Отец задумчиво посмотрел на меня, вздохнул и произнес:
     - Я отслужил пятнадцать лет. Был слабее тебя. Ничего, выжил.
     Вскоре я получил повестку. Явиться, мол, через две недели на Невский проспект, возле кинотеатра «Призыв» для отправки на действительную службу.
     В школе, узнав об этом, немедленно организовали отвальную. Мой любимый 10-й класс преподнес бутылку шампанского и коньяк. На Ржевке, где я в тот год работал, это были самые ходовые подарки. Я немедленно хлопнул пробкой и разлил шампанское в тридцать два алюминиевых калориметра. После тостов и принятия весьма скромных доз, мимо меня прошел Ромка, по прозвищу «Джон» и прошептал мне на ухо:
     - Вообще-то мы рассчитывали на коньяк.
     В ответ я только растерянно улыбнулся. Вообще, в этот день я мало говорил и много улыбался. Коньяк мы распили на учительском междусобойчике, где мне преподнесли набор письменных принадлежностей, которые в последствие весьма пригодились. После традиционной процедуры, пожеланий и прощаний я собрался и вышел в коридор. Возле плаката гражданской обороны стоял наш военрук, майор Петр Степаныч. Это был здоровый, добродушный дядька лет пятидесяти с огромным сизо-красным, пупырчатым носом. Он производил впечатление типичного алкаша, хотя таковым не являлся. Или уже не являлся. Увидев меня, он сказал:
     - Послушай, Григорий. Мой тебе совет – будет невмоготу, ложись и кричи: «Сердце болит!». И шандец! Понял?
     Я задумчиво кивнул.
     Контрольной явки не было. В новой повестке было еще раз указано, где и когда. К девяти утра мы с женой и отцом подошли к веренице автобусов, стоявших у «Призыва». Расставание было очень коротким. Нас распихали по «Лиазам». Мне досталось место у окна. Под окном белело растерянное лицо отца и напряженное лицо жены. Я же чувствовал себя спокойно, свободно и уверенно. Мною овладело глуповатое любопытство и ожидание приключений. «Зачем печалью мрачить сердца, друзья? Предотвратим ли думаю грядущее…» У меня было время обдумать перспективы общения с «товарищами по оружию». Я готовился к худшему, но, как всегда, надеялся на лучшее.
     Колонна неспешно поползла, покрутилась по городу и выехала на Пулковское шоссе. Проехав мимо Пушкино, мы вкатились на территорию какой-то воинской части. Нас собрали на большой заасфальтированной площадке, обнесенной бетонным забором. Мы сбились в группки и стали обмениваться мыслями и домыслами. Прошел слух, что здесь нас будут «покупать», то есть приедут представители различных воинских частей и будут отбирать подходящий «товар». Время шло. Мы в ожидании топтались под моросящим дождем. Погода в середине мая была абсолютно ленинградской. Мне же было тепло, уютно и сухо. На черный свадебный костюм, брюки которого были подшиты молнией, дабы не трепались, был надет отличный легкий ватник с набивкой из верблюжьей шерсти. И хотя весьма презентабельный костюм в локтях и на коленях был протерт до марлевого состояния, ватник был в полном порядке. Он обладал загадочным, как мне тогда казалось, свойством. Под дождем он очень медленно намокал, а стоило выглянуть солнышку – мгновенно высыхал. Позднее я где-то вычитал, что данным качеством обладают ватники, в которых верблюжья шерсть выложена определенным образом. Потом я долго жалел, что не отправил его домой.
     Наконец появились какие-то офицеры, сержанты, прапорщики. Стали выкрикивать фамилии первой группы. Меня тоже вызвали. Нас собралось человек сорок. Построившись в колонну, мы побрели вдоль железнодорожного полотна. Минут через двадцать показался состав, и нас загрузили всех в один купейный вагон, вызывая пофамильно и забивая одно купе за другим по шесть человек. Я попал в отличную компанию. Все попутчики оказались с высшим образованием. Политех, Второй Мед., Бонч-Бруевич, ЛИТМО и мой Герценовский. Как мы вычислили, наша команда состояла из ребят с высшим или специальным образованием. Это уже согревало. Куда нас везут и когда привезут, было покрыто серой военной тайной. В ответ на наши географические вопросы покупатели в погонах и лычках загадочно молчали и ухмылялись. Мы вытащили свои припасы и начали пировать. Как это ни странно спиртное на столе не появилось. В соседнем купе уже как следует приняли на грудь и начали шуметь, чтобы не сказать буянить. Сидевший напротив меня «политехник» с фигурой штангиста поднялся и, крякнув, вышел. Вскоре мы услышали его грозный рык, раздалось пару шлепков, возмущенные высокотональные возгласы, потом опять рычание, и соседи затихли. Мы с благодарным восхищением наблюдали, как он, поведя плечами и покрутив кисти рук, вошел в купе и аккуратно закрыл дверь. Спальные места распределились молниеносно. Стокилограммовому фармацевту сразу выделили нижнюю полку, я по стройотрядовскому опыту залез на третью, получив в награду матрац. Остальные места, матрацы и подушки ребята быстро разыграли и улеглись.
     Заполночь в полудреме я почувствовал, что поезд остановился. В тусклом свете редких фонарей я разглядел целую паутину рельс и разбросанные по ним вагоны и составы. «Орша», - эхом прокатилось по вагону. «В Белоруссию едем».
     Утром мы прибыли в Минск. От вокзала нас вели около часа, затем погрузили в крытые брезентом тупорылые грузовики со скамьями вдоль бортов. Я обратил внимание на то, что рядом со мной не было ни одного купейного попутчика, кроме фармацевта. Вскоре мы съехали с асфальта на щебенку и нас начало качать и подбрасывать так, что голова касалась брезента. За машиной поднимались клубы пыли, сквозь которые иногда мелькали ели и сосны. Внезапно машина остановилась и мы, спрыгнув на землю, расположились на куче сосновых бревен. Рядом проходил забор, за которым находилась большая воинская часть. Как позднее я узнал это был 36-й «грузинский» полк. Тогда мы лишь обратили внимание на черноволосость личного состава, мелькавшего за забором.
     К нам как-то незаметно подошел офицер довольно приятной полуинтеллигентной наружности. Он начал нас расспрашивать, перебрасываясь ничего не значащими фразами с сопровождавшим нашу группу прапорщиком. Большой интерес он проявил к нашему фармацевту, и через пять минут стало ясно, что его судьба положительно решена. Купили, значит. Потом он сказал, что в полковую разведку нужен человек, владеющий техническим переводом с английского. Как раз это было моей второй специальностью. По этому незатейливому предмету я занял первое место на институтских соревнованиях. Об этом застенчиво и скромно я сообщил товарищу офицеру. Тот сначала встрепенулся но, внимательно приглядевшись ко мне, как-то сник и погрустнел.
     - Да нет, пока не актуально.
     - Опять мои уши помешали, - подумал я.
     Осиротев на двух купленных новобранцев, мы снова залезли в кузов и затряс-лись дальше. К счастью вскоре машина выехала на асфальт и через несколько поворотов остановилась. Оставшихся было одиннадцать человек. Цепочкой мы пошли за прапорщиком к какому-то бараку. Барак оказался складом. По дороге ко мне подскочил сержант и скороговоркой произнес: «Одежу не отсылай и никому не отдавай, оставишь мне». «Замётано», - со щедрой улыбкой произнес я. То, что перед призывом мне предсказывал мой друг Саня, реализовывалось прямо на глазах. Мы по очереди подходили к прилавку, за которым колдовал презрительно суровый смазливый кавказец. Армян и грузин я тогда практически не различал. Несколько секунд он внимательно смотрел на подходившего, спрашивал размер обуви и выбрасывал на прилавок комплекты полевой и парадной формы с белыми портянками, подворотничками и еще кое-какой гуталиновой мелочью. Со всем этим богатством мы шли в соседнюю комнату и начинали примеряться и переодеваться. Полевая форма оказалась мне в самый раз, а вот «парадка» вздувалась двумя избыточными размерами. Портянки вызвали необычайный ажиотаж. Никто не знал, что с ними делать. Я совершенно автоматически разложил белый квадрат на табуретке, примерившись, поставил ногу и как-то весьма ловко завернул все четыре конца куда надо. Сыграл детский рефлекс двадцатилетней давности, когда отец научил меня одевать портянки перед зимними прогулками в валенках. Он это дело очень уважал, а с носками тогда была напряженка. Кирзовые бронтозавры были тяжелы и неуклюжи. Более дебильную армейскую форму во второй половине двадцатого века трудно было придумать. Ноги я опустил в сапоги и почувствовал, что они мне велики на размер. «Ничего, к зиме я обзаведусь шерстяными носками, и будет в самый раз». Под чутким руководством сержанта мы пришили подворотнички и приобрели вполне стандартный военно-полевой вид. Парадку, с нашими фамилиями, написанными чернильным карандашом в нескольких местах, у нас забрали и отправили на склад «до лучших времен и торжественных мероприятий». Некоторые ребята упаковали свои личные вещи в мешки и отправили домой. Так что были и такие варианты. Упаковывать десятирублевый ватник я постеснялся, о чем потом не раз жалел. Ходить в нем по грибы и на лыжах было одно удовольствие. Когда почтовая суета закончилась, нас отвели в трехэтажную каменную казарму. Здесь на последнем этаже в левом крыле находился так называемый «карантин». Когда мы пришли в казарму первое, что меня поразило, это тошнотворная вонь. Её букет составляли мочевина, гуталин, пот, гнилое дерево и хлорка. Половину большого зала занимали одно и двухъярусные железные койки, построенные в четыре ряда с широким проходом посередине. Слева от двери находилась комната с полками на уровне груди и двумя зеркалами, напротив неё – сортир, рядом с ним «ленинская» комната с подшивками газет, плакатами, лозунгами, столами и стульями. Напротив, справа от входа, была небольшая комната, где обитал «младший командный состав». Побродив по казарме, я увидел, что в этой комнате играют в шахматы и, вежливо поклонившись, зашел.
     - Чего тебе надо? - спросил один из игроков.
     - Разрешите посмотреть, - предельно любезно произнес я. Воцарилась тишина.
     - Чтобы тебя, блин, ветром сдуло! Пошел вон!
     Это был мой первый урок субординации.
     Вскоре прапорщик собрал нашу группу и повел в столовую. Нас посадили в центре огромной полковой столовой за отдельный стол. На столе стоял пятилитровый котелок, наполненный какой-то бурдой, большой чайник, миска с кусками жирной свинины, тарелки с крупно нарезанным черным и белым, скорее серым хлебом. На широкой тарелке лежал прямоугольник сливочного масла «шесть на двенадцать» толщиной в мизинец и тридцать три кусочка сахара. Стол окружили сержанты и ефрейторы, рассматривая нас, как диковинных зверей. Мы быстро разложили по мискам то, что называлось «дружба народов» - смесь пшенки и гороха, и начали разбирать свинину. Выпускник вечернего Бонча Виталик Горбушин отказался и от свинины и от масла.
     - Мне нужно худеть.
     Его примеру последовали еще двое упитанных новобранца. За нашими спинами прошел шелест и нечленораздельно удивленное бормотание. Мясо, ну куда ни шло, а масло и сахар в полку являлись валютой. К тарелке с остатками желтого прямоу-гольника и девятью кусками сахара протянулась рука с какими-то нашивками и тарелка исчезла. К еде я был непритязателен. Каша с горохом и мясом были быстро проглочены, а чай с моим любимым серо-белым хлебом, маслом и сахаром пошли просто «на ура». По дороге в казарму нас не вели строем, и я спросил сопровождавшего нас прапорщика, почему на нас все пялятся и специально приходят поглазеть.
     - Да вы первые нормальные люди в нашем полку.
     Не скажу, чтобы ответ меня очень обрадовал. Когда мы вернулись в казарму, там как раз начиналось построение на вечернюю поверку. Нас усадили на скамьи в предбаннике у ленинской комнаты, и мы наблюдали за всем происходящим, как из первого ряда партера театра драмы и комедии.
     Три пьяных сержанта и заметно подвыпивший младший лейтенант проводили перекличку. Треть новобранцев изъяснялась по-русски весьма своеобразно. Пьяные защитники Отечества от души потешались над детьми гор, степей и пустынь.
     - Азимов!
     - Эта я.
     - Ты кем на гражданке служил?
     - Моя на гражданке дохтор был.
     - А кого ты лечил, Азимов?
     - Моя верблюда лечил.
     Четыре черноголовых ряда услужливо засмеялись. Видно было, что сцена им уже знакома.
     В конце переклички лейтенантик незаметно испарился, и тут началось!
     - Сорок пять секунд! Отбой!!!
     Солдатики запрыгали по казарме, стаскивая сапоги и гимнастерки, спотыкаясь и падая. Сержанты бегали по оси казармы, матерясь и раздавая пинки налево и направо подвернувшимся новобранцам. В особо неловких швыряли табуретки. Когда все оказались на койках, они дали по затрещине парочке опоздавших и дико заорали:
     - Сорок пять секунд подъем!!!
     Опять поднялся гвалт с той разницей, что упавших и битых было больше, так как многие попадали двумя ногами в одну штанину, а одевание портянок и сапог было для большинства просто неразрешимой проблемой. Опять стоял трехэтажный мат и по проходу летали табуретки.
     Этот обезьянник повторялся снова и снова. Где-то на пятой сцене к нам подошёл прапорщик и, проведя вдоль окон по периметру казармы, подвел к свободным койкам в самом углу.
     - Эти будут вашими. Раздевайтесь и ложитесь.
     Но лечь мы смогли не сразу. Многие сетки были порваны, причем настолько, что не провалиться через них было невозможно. С помощью прапорщика мы отыскали более терпимые свободные койки, а парочку сеток кое-как залатали снятыми с забракованных кроватей крючками и проволокой. Тихонько разделись и улеглись. Несмотря на ремонтные работы, у меня было ощущение, что я лежу в люльке, которая вот-вот лопнет в точке нижнего экстремума.
     Под дикий крик и мат уснуть, конечно, было невозможно. Танцы гамадрилов, как я это называл, продолжались в течение целого часа. Наконец наступила относительная тишина, и погас свет.
     Утро начиналось с тех же танцев, но я проснулся за полчаса до подъема, сбегал в сортир и уже был морально готов к выполнению воинского долга. За пять минут до подъема к нам подошел все тот же прапорщик, велел тихо одеться, справить нужду и собраться в ленинской комнате. Там мы пересидели скачки гамадрилов, которые на этот раз продолжались всего минут десять. Нужно было идти на зарядку и успеть к завтраку. Да и у сержантов с похмелья не хватало пороху. И вот карантин, пройдя очки сортира, оставив в казарме гимнастерки, вышел на плац.
     - За мной бегом марш!
     И мы затрусили по гаревой дорожке вокруг заасфальтированного поля. Через пару кругов нас подвели к «тренировочной площадке». Она была утыкана примитивными спортивными снарядами. Бревно, турники, сваренные из водопроводных труб, подобие параллельных брусьев и полоса препятствий. Мы разбрелись по полю, изображая подобие зарядки. Неподалеку располагалась другая спортплощадка. Её оборудование было вполне цивильным. Имелся даже конь, обтянутый целехонькой кожей. На турнике с растяжками занимался, и весьма профессионально, красивый парень с неподвижно-презрительным выражением лица. На нем был «олимпийский» спортивный костюм и редкие по тем временам кроссовки.
     Один из сопровождавших нас сержантов находясь, видимо, в благодушном настроении, кивнул в сторону гимнаста:
     - Фраер из спортроты. Перед призывом женился, значить. Две недели тому назад жена должна была к нему приехать. Навестить, значить. За пару дней до этого он начал вертеться на турнике. Был в одних трусах. Ну, его член и прилип к перекладине и замотался, значить. Во визгу-то было! В больнице его починили, но свидание пришлось перенести. Вишь, рожа какая суровая.
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| Строим дома под ключ. Заказывайте: клееный брус под ключ от компании ДомЪ на Века! | |