Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Досрочный дембель (часть 2)

    автобиографическая повесть

    Вернувшись в казарму, мы помылись, побрились, кому было чего брить и пошли на завтрак. Никто уже не отказывался ни от сахара, ни от масла. Снова была «дружбы народов», но без мяса, и чай с серым хлебом.
     На обратном пути сержант попросил нас построиться по двое. Мы изобразили строй и побрели по асфальтовой дорожке. Наша группа ленинградцев состояла из шести человек с высшим образованием, трех выпускников техникума и двух пэтэ-ушников. К счастью мы последними заполняли карантин. За неделю до нашего приезда была объявлена полковая тревога. Всех, включая новобранцев, подняли и с полной выкладкой бросили в «район рассредоточения полка на случай ядерной атаки». Этот район находился в десяти километрах от полкового городка. Обратно новобранцев везли на танках и БМП. Тех, кто не дошел, подбирали по дороге. Большинство отвозили прямо в лазарет. Основной причиной сего были сбитые и стертые до мяса и костей ноги. Некоторых пришлось отправить в Минский гос-питаль. Кроме новобранцев по дороге подбирали брошенное оружие. В качестве анекдота нам рассказали, как один «годок», желая помочь земляку, забрал у него ручной пулемет Калашникова – бандуру порядка четырнадцати килограмм. Но бежать с двумя пулеметами было уж очень неудобно, и один из них он сбросил в кювет. При проверке номеров подобранной амуниции выяснилось, что выбросил он свой Калашников, а пулемет земляка аккуратно дотащил до самой части. Так и всплыла эта история. Добро наказуемо!
     Первые три дня мы бесцельно бродили по казарме. Один раз нас вывели на га-зон перед штабом, и мы должны были, ползая на коленях, вырывать цветы одуван-чиков. Нам поясняли, что красота армии в единообразии, и на зеленом поле не должно быть желтых пятен. Хорошо еще, что не заставили красить пожелтевшие листья на деревьях и зачернять асфальт. А такое, как нам рассказывали, тоже бывало. Утром и вечером нас не «отбивали». После подъема мы лежали и ждали обычно короткого «сеанса», а вечером по-партизански раздевались и залезали в койки. Сержанты делали вид, что нас не замечают.
     На третий день вечером нас вежливо попросили встать в строй и «поучаствовать в жизни карантинной роты». После вечерней поверки начались отбои и подъемы. Так как форма была мне немного великовата, то я выскальзывал из неё и заскальзывал в неё, включая сапоги, секунд за тридцать. Это давало мне ещё время для созерцания происходящего. Сержанты были трезвы или почти трезвы. Мата было меньше. Табуретки не летали. Но встряска от получасового идиотизма все равно была значительна и сон потом долго не шел. На следующий день нашу группу разделили по разным взводам. У меня появился новый командир – довольно приятный, спокойно-рассудительный парнишка. Он почти не орал и почти не матерился. Я переехал на новое место, недалеко от своего начальника и попал на довольно приличную нижнюю койку.
     Ночью меня разбудил странный шум. В углу казармы шмыгали какие-то тени и шепотом о чем-то переговаривались. Утром выяснилось, что это «деды» грабили новобранцев с Кавказа. Те приезжали с деньгами и иногда немалыми.
     У меня в кармане болталась трешка. Я знал, что в части есть буфет, где можно кое-что купить и на всякий случай её берег. Но и на эту трешку покусился один из наиболее гамадрильных сержантов, когда я зашел в гальюн по малой нужде.
     - Дай пять рублей!
     - Да нет у меня.
     - Врешь, сука!
     И я получил сапогом в зад как раз, когда расстегивал ширинку. Было уже не до отправления естественных нужд. Я повернулся. Скотина разлеглась на подоконнике, и было делом одного легкого жеста скинуть его головой вниз в свободный полет с третьего этажа. Моих навыков вольной борьбы, которой я когда-то занимался, было более чем достаточно. Я внутренне содрогнулся от этого нестерпимого желания, подумав, что вокруг никого нет, но скотина может и не разбиться. За этой мыслью мелькнуло, что это совсем не стоит возможных последствий, а мне еще «ребенка поднимать».
     - Эх, сержант, сержант…
     Только на это меня и хватило перед тем, как ретироваться в коридор. Впослед-ствии этого жлоба поймали на изнасиловании пожилой женщины, и он куда-то исчез. Для меня этот случай стал сигналом тревоги. Я вспомнил роман Арнольда Цвейга «Великая война белых людей». В нем мой немецкий тезка, попав в прусскую армию времен первой мировой войны, постепенно погрузился в философию двойного мира. Он отгородился от происходящего вокруг, считая это временным спектаклем, и терпеливо ждал, когда в зале зажжется свет. Свой внутренний мир, он стремился сохранить в покое и равновесии, никому не давая в него проникать. Я начал выращивать в себе эту философию, понимая, что она является лучшим способом выживания.
     Потянулись относительно однообразные дни. Подъем-отбой, зарядка, завтрак, строевые занятия на плацу, напоминавшие игры деревянных человечков, политзанятия, обед, шатание по казарме, ужин, отбой-подъем. За всем этим следовал глубокий, но короткий сон. Просыпался я рано, не желая быть разбуженным дикими криками, совершал пробежку в туалет и тихонько надевал форму, в которой и ложился под одеяло. Постоянное напряжение тоже не давало нормально спать, и днем я мог внезапно отключиться, сидя на табуретке. Как-то под гул голосов за разговором с приятелем я заснул на целых сорок минут. Иногда я знакомился с весьма интересными типами. Среди новобранцев был довольно «пожилой» таджик. Мне он рассказал, что пять лет ему удавалось откупаться от призыва. А на шестой год, когда он был в соседнем Узбекистане, его поймали, и пришлось отправиться на срочную. Пять лет вместо него забирали малолеток, приписывая им более ранние даты рождения. Теперь я понял, почему в ротах мелькали почти детские лица кавказцев и азиатов. Им было от силы семнадцать лет. Это были тощие, тихие, запуганные существа.
     Политзанятия напоминали общеобразовательный ликбез. На первое такое занятие нас рассадили полукругом на деревянных скамьях в пустующей части казармы. Лейтенант принес карту мира, повесил ее на стойку и стал одного за другим вызывать наших солдатиков с одной просьбой – показать на карте место своего рождения. Симпатичный парнишка, окончивший белорусскую десятилетку, тыкал во все материки, включая Антарктиду. На просьбу показать Африку, он задумался, а потом заявил, что учил географию давно и все забыл. С таким же успехом потыкали в карту еще три гвардейца.
     - Ну, а кто может все-таки показать хоть что-нибудь?
     - Да я могу.
     У карты вырос наш долговязый пэтэушник Кох. Почти не глядя, он показал ма-терики и страны, ткнул в жирную точку Ленинграда.
     - Вот здесь я родился.
     Наше землячество тихо таяло от гордости. После политзанятий ко мне подошел один из офицеров и сказал извиняющимся тоном:
     - Понимаешь, какое дело, тебе нужно постричься наголо. Видишь, я тоже лысоват, и понимаю тебя, но порядок требует, чтобы ты постригся.
     Я спокойно согласился, хотя перед самым призывом сходил в парикмахерскую и постригся практически под ноль. По тону лейтенанта было ясно, что ему этот разговор был неприятен и «порядок» устанавливался не им, а какими-то «мафиозными структурами». Меня быстро и довольно профессионально постригли, хотя стричь было почти нечего.
     На следующий день карантин вышел на построение. Нас уже достаточно намуштровали, и мы вполне сносно ходили в ногу, выполняли «налево-направо-кру-гом». Нас добавили еще к парочке каких-то рот и вывели на плац. Я не очень-то понимал, что здесь происходит, но выглядело все это очень забавно. Происходящее напоминало танцы деревянных болванчиков. Особенно смешно было наблюдать как пузатый майор, с красным от напряжения лицом, старательно задирая ноги, слегка подскакивая, проходил вдоль строя, потешно разворачивался, отдавал честь и докладывал какому-то чину, вытянувшемуся с дебильно напряженным лицом. Это до того напоминало мультфильм, что я в полголоса начал комментировать. Мои приятели тихонько хихикали, как вдруг раздался голос впереди стоящего милого белорусского паренька-новобранца из нашего взвода:
     - Товарищ лейтенант! Здесь насмехаются над командирами.
     Я аж рот открыл от удивления. Лейтенант как-то безразлично-рассеянно скользнул по нам взглядом и отвернулся. Видимо ему самому вся эта галиматья порядком надоела.
     - Ну, ты даешь! В генералы метишь?
     - Да, в генералы.
     - Успехов тебе, дорогой.
     После этого я положил глаз на будущего Наполеона и заметил, что он усердно вьется вокруг нашего сержанта, стараясь тому во всем угодить. С его разрешения он спал на койке над ним и по первой просьбе командира Наполеон бросался ее ис-полнять. Все это меня очень развлекало. На следующий день я как всегда проснулся до подъема. Карантин еще спал. В окна светило солнышко и стояла мертвая ти-шина. Вдруг раздался шум водопада, а за ним последовал трехэтажный мат. На койку сержанта текли потоки из пустеющего мочевого пузыря Наполеона. Сержант успел кубарем выкатиться из-под светлых струй. Больше Наполеон не стремился в генералы. Бедолага сник и спал в каком-то углу, вдали от своего патрона. Мне было искренне жаль этого, в сущности, ребенка.
     Днем нас сводили на стрельбище, где мы выпустили из АКМ-ов в «молоко» по шесть патронов в сторону фанерных силуэтов. Сержант презрительно поморщился.
     - Чтобы попасть в грудь, нужно целиться по яйцам.
     С точки зрения физики это было весьма интересно, и я живо представил себе весь процесс прицеливания, полета пули и его итогов.
     В казарме ко мне подошел знакомый прапорщик и спросил:
     - Ты умеешь красиво писать?
     Я пожал плечами.
     - Пошли со мной. Поможешь заполнить книгу вечерней поверки.
     Тогда я не знал, что это был поворотный пункт в моей военной биографии.
    
     Мы пришли в казарму, как я позднее узнал, четвертой роты. Поднялись на второй этаж и зашли в ленинскую комнату. Мне дали большую бухгалтерскую книгу, и я начал вписывать в нее какие-то списки. Вокруг вертелось человека три-четыре. Вдруг в казарму ворвалась группа из двух старших сержантов и здорового, мордатого лейтенанта с красной повязкой на рукаве. Дневальный дернулся им навстречу, но лейтенант его отстранил и заорал:
     - Всем на выход!
     Кто-то успел смыться, пока мордатый поворачивался, но я, не понимая, что происходит, спокойно последовал за троицей и теми, кого успели схватить. Нас привели и построили в шеренгу напротив штаба полка. Из разговоров и реплик до меня дошло, что это была облава на отлынивающих от службы, «сачков». А мордатый был дежурным по полку. Сержанты между собой называли его поганым очкометом. Глубокий смысл этого термина я понял несколько позже.
     Перед нами стояли два подполковника. У одного из них было лицо явного алкоголика. Второй, с образцово еврейской физиономией, оказался командиром полка. Они начали обходить шеренгу и расспрашивать одного за другим всех свежепойманных. Дошла очередь и до меня.
     - Кто такой, откуда?
     - Рядовой Добрушин, из карантина.
     - Кто твой командир?
     - Не знаю.
     - Кто у вас командует карантином?
     - Да вроде бы старший сержант Тарасенко.
     Подполковники ухмыльнулись. Позднее я узнал, что это была фамилия командира полка.
     - Кто по специальности?
     - Учитель физики.
     - Женат?
     - Да.
     - Как со здоровьем?
     - Да есть порок сердца.
     - Какой?
     - Митрального клапана.
     - Ну, с таким пороком есть чемпионы мира.
     - Вот и из меня решили сделать чемпиона, - подумал я.
     - Рисовать умеешь?
     Я пожал плечами.
     Он повернулся к красномордому.
     - Тебе на кухне люди нужны?
     - Конечно.
     Подполковник ткнул в черноголового парнишку.
     - Отведешь его на кухню. Ты знаешь, что вы должны делать.
     Мы подошли к столовой и спустились в полуподвал. Это было довольно прос-торное помещение с различными подсобками, в том числе и душевой. Нас расположили в свободной комнате с двумя деревянными столами и парой табуреток. С потолка свисали три лампочки и в узкое подвальное окно пробивался лучик солнца. Принесли несколько досок ДСП, кисти, перья и краски сложного происхождения. Передо мной поставили чайник, кружку, положили поварешку и еще несколько предметов кухонного обихода. На деэспешной доске нужно было изобразить эти предметы и сопроводить их названием и ценой. Сие должно было представлять собой плакат-призыв к бережливости. Я неспешно взялся за дело. Рисовать и писать на прессованной доске было неудобно, но постепенно я приноровился и через несколько часов работа была закончена в стиле реалистов- передвижников. Черноволосый парнишка оказался очень симпатичным и интеллигентным узбеком, выпускником Ташкентского политехникума. Ему поручили кропать какой-то дурацкий текст на большом фанерном листе. Нам никто не мешал, и за работой мы вполголоса беседовали. Он поведал мне, что наша дивизия – гвардейская, особо любимая маршалом Гречко. Что в 68-м году её направили в Чехословакию. Американцы по радио сообщили, что «дикая дивизия головорезов генерала Зайцева вышла в направлении западной границы с целью вторжения в ЧССР». Ну, мудрые командиры отдали приказ, и полки разошлась по второстепенным дорогам и проселкам. По пути гвардейцы залезали в сады и огороды, и по дивизии быстренько расползлась дизентерия. До Чехословакии так и не дошли. Укакались. Я спросил у него почему в дивизии форма почти такая, как у войск МВД.
     - Так наше предназначение это подавление восстаний в армии!
     - Хорошее предназначение, - подумал я.
     Мы закончили работу и продолжали трепаться, когда в наш подвальчик вошел Красномордый подполковник в сопровождении пары сержантов. Как мне поведал узбек, подполковник был разжалованный за пьянство полковник, зам. по тылу командира полка. Зам-по-тылу посмотрел на мое творение, сделал бровями какое-то странное движение и коротко произнес:
     - Накормить и дать помыться в душе.
     - Слушаюсь! – гаркнул один из сержантов.
     Мне принесли большой чан с кусками свинины, причем было довольно много постных обрезков, хлеб и абрикосовый компот. Мой напарник ушел к себе в роту и это богатство было в моем распоряжении. На все меня, конечно, не хватило, но перекусил как следует. В душевую я не пошел, так как в подвале было очень холодно, да и обстановка не вдохновляла.
     Вечером в казарме я застал дикую сцену. Новобранцы стояли по периметру свободной части зала, и вдоль этого периметра, по кругу, психоватый кавказец го-нялся за Азимовым. Периодически догоняя, он поддавал ему ногой или бил кулака-ми в спину. Тот жалобно вскрикивал и, испуганно озираясь, продолжал бежать по кругу, гремя сапогами. Меня подмывало дать придурку подножку и хорошенько врезать, но здесь были свои общинные законы, и мне нельзя было вмешиваться. Никто даже не шевелился, хотя псих был вовсе не богатырского сложения. Вдруг из-за спин зрителей вышел здоровенный, килограмм под девяносто, армянин Андро. Он перехватил психа, схватил его за ворот и отвесил мощную оплеуху.
     - Слабых бьешь, да?! Слабых бьешь, гад!
     - Ты что, Андро, - лепетал псих, получая одну затрещину за другой. Он вдруг стал тихим и жалким, и после выволочки куда-то исчез. Наблюдатели мирно разошлись по углам.
     Утром, после всех обязательных процедур, нас повели на «поле маневров». Там я впервые познакомился с тактическими учениями. Лейтенант с грустным лицом без энтузиазма командовал нам, негромко покрикивая.
     - Вспышка слева! Вспышка справа! Бегом вперед! Ползком! Откатиться, поме-нять позицию! – и так далее.
     Вдруг к нему подошел пожилой мужик в засаленной робе и начал что-то вы-говаривать. Мы поняли, что нас прогоняют с поля боя. Поле оказалось засеянным, и агроном был категорически против вытаптывания хорошо поднявшихся озимых. Несолоно хлебавши, мы вернулись в казарму. Я не был особенно опечален, хотя подобные прогулки и пробежки меня развлекали. В казарме было холодно, и суета под майским солнышком была очень по делу.
     В один прекрасный день нас повели в кино. Довольно большой кинозал поме-щался в клубе. Мест хватало на всех. Шло какое-то непритязательное советское ки-но. Была возможность расслабиться и подремать. Я обратил внимание на то, что по залу все время разносился гулкий кашель. Кашляли практически все. Все были про-стужены. И это немудрено, так как в казармах, особенно по ночам, было очень хо-лодно.
     После киносеанса и очередных политзанятий мы сидели на скамьях и табурет-ках и вполголоса трепались. Вдруг в казарму вошел незнакомый майор и громко спросил:
     - Кто здесь художник?
     Я счел за лучшее промолчать. Меня совершенно не прельщала перспектива корпеть в сыром, холодном подвале. Уж лучше было не спеша бегать по солнышку. Майор еще пару раз повторил свой вопрос. Я молчал, как партизан на допросе.
     - Все равно я найду! Кто рисовал щит в столовой?
     Я понял, что меня рано или поздно вычислят, и встал с табуретки.
     - За мной!
     Мы пересекли плац, и подошли к клубу, спустились опять же в полуподвал, где располагалась целая художественная мастерская. Меня представили завклубом – худощавому, маленькому капитану, подвижному с нервным лицом и колючими глазами. На столах лежали плакаты, над которыми корпели четверо солдатиков, срисовывая лица в касках, танки, пушки и самолеты с дебильных открыток и плакатиков. Сильно воняло нитрокраской. Ко мне подошел добродушный старший сержант, оказавшийся «главным художником полка», и объяснил задачу. Получив открытку с мужественным профилем советского солдата на фоне самолетов и танков, лист довольно толстого алюминия, размером с письменный стол, набор нитрокрасок, линейку, перья и кисти, я незаметно втянулся в работу. Когда майор и капитан ушли, «главный художник полка» куда-то смылся, а остальные бойцы художественного фронта расселись по табуреткам и закурили, некоторые просто завалились под стол, и, подстелив картон, задремали. Я не курил, просто сидеть было скучно, и продолжал возиться с плакатом. В это время в комнату ворвался капитан.
     - А, суки! Опять бездельничаете! Сволотня бессовестная!
     - И я тоже? – спросил я вполголоса.
     - Ты нет, - так же вполголоса ответил капитан.
     На следующий день мне опять было приказано отправиться в клуб на «художественную барщину». Там появились два новых творца. Тихий выпускник минской десятилетки и белокурый эстонец Орасма, невысокий, с фигурой гимнаста, интеллигентный и очень приветливый. Мы с ним мгновенно подружились. Работа была все та же: «Вперед, ура и танки наши быстры». Над столами ярко зеленела свежая форма трех новобранцев, а тусклые фигуры остальной «богемы» либо маячили по углам, либо слонялись, либо вообще тихо исчезали. Я линовал листы и писал умопомрачительные тексты из устава гарнизонной службы, призывы и лозунги. Меня научили особому «армейскому» шрифту, и я гнал его по линейкам строчка за строчкой. Капитан показывал месторасположение текста, и мы его кропали. В это время в мастерской появился незнакомый майор.
     - Кто это вам велел писать этот лозунг слева? Он обязан быть справа!
     Капитан покрутил желваками и приказал нам все переделать. Когда работа была закончена, появился подполковник, замполит полка.
     - Какой идиот приказал вам писать это справа? Ежу ясно, что этот текст должен быть слева!
     Мы опять смыли растворителем черные строчки и, уже не спеша, начали все сначала. Для меня это был исключительно полезный урок. Я понял, что приказ может меняться каждые три минуты, а посему не имеет смысл спешить его выполнять. В свое время Талейран, обращаясь к своим подчиненным, говаривал: «Главное – не переусердствуйте!». Тогда я еще не знал этой заповеди, но после сего события старался следовать ему неукоснительно.
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

this content | | |