Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Досрочный дембель (часть 3)

    автобиографическая повесть

    Утром, после завтрака, ко мне подошел сержант и сказал, что мне, мол, хватит сачковать, и пора поучаствовать в жизни карантинной роты. Я этому был опять же откровенно рад, так как вонь нитрокраски сидела у меня в печенках. Я чувствовал, что ее испарения начинают действовать мне на связки. Горло подозрительно побаливало. Кроме того, в клубе было просто очень холодно. Майское солнце не успевало за день нагреть воздух, а ночью температура опускалась ниже десяти градусов. Командир вывел нас на плац, где в течение часа я с удовольствием изображал деревянного человечка в компании с такими же ярко-зелеными гвардейцами. Когда мы вернулись в казарму, нас ожидал сюрприз. По казарме раздраженно расхаживал незнакомый лейтенант. Он построил нас в шеренгу и начал почти орать:
     - Ну что? Нажаловались? Издеваются над вами? Телегу на командиров написали! Хотите закон и порядок? Я научу вас жить по уставу!
     Я был не в курсе всего происходившего в карантине, но из громогласных реплик понял, что кто-то написал замполиту полка жалобу на издевательства над новобранцами. Всех сержантов, кроме нашего, поменяли, и это сильно возбудило старлея.
     Он завел нас в ленинскую комнату и бросил на стол воинский устав. Такая довольно увесистая книжонка. Очертив карандашом страницу с несколькими абзацами, прорычал:
     - Я даю вам десять минут. Чтобы выучили это наизусть!
     Содержание страницы открывало тайны обязанностей дневального. Все было довольно толково расписано, но выучить это за десять минут не представлялось возможным, тем более, что книжка была в одном экземпляре, зеленых бойцов было четырнадцать голов, и большинство из них читали по складам. Когда через несколько минут лейтенант ворвался в комнату и начал поднимать нас по очереди, требуя повторить параграфы армейской мудрости, никто не мог произнести ни строчки.
     - Ах, так! Построиться в шеренгу по два! Читать по очереди параграфы!
     Дети гор и степей, спотыкаясь, с огромным трудом и разнообразными акцентами произносили замечательные слова источника армейской мудрости. Лейтенант свирепел. Когда очередь дошла до меня, я аккуратно взял книгу и хорошо поставленным назидательно-учительским тоном с многозначительными интонациями, понизив голос до левитановского, начал торжественно декламировать указания. По шеренге прошел смешок. Старлей сначала растерялся, потом невольно стал улыбаться и вскоре прекратил сей спектакль, видимо поняв весь его идиотизм.
     - Какое у тебя образование?
     - Высшее.
     - Кто по специальности?
     - Учитель физики.
     Его лицо изобразило сложную гамму чувств.
     - Ну, ладно, отдыхайте.
     В это время в казарму стремительно вкатилось человек шесть офицеров. На их погонах было великое множество звезд разного калибра. Было заметно, что они услужливо вьются вокруг довольно симпатичного высокого военного, у которого на погоне была только одна звезда. Наш новый командир вытянулся в струнку и вскинул руку к фуражке. Мы равнодушно взирали на всю эту суету. Однозвездный военный задал нам какие-то малозначимые вопросы и удалился вместе со своей свитой.
     - Вы знаете, кто это был?
     - Какой-то майор, наверное…
     - Да это генерал-майор Зайцев, командир дивизии!
     Мне стало совсем весело. А ведь вполне приятный мужик, этот генерал.
     Вечером я получил суровый приказ от своего сержанта:
     - Ночью будешь дневалить!
     Это называлось «нарядом». Наряжался я поначалу в гальюне, развозя большой черной тряпкой грязь по волнистому бетонному полу. Приглядевшись, я обнаружил, что тряпкой является мой пиджак. Это открытие меня развеселило. Хитрован ефрейтор видимо разобрался-таки в веяниях современной моды. Повозив по полу свой свадебный наряд, я отправился на охрану арсенала. Тот находился в торце казармы за грозно выглядевшей решеткой. На двери висел наборный замок с дополнительным отверстием для контрольного ключа. На замочной скважине зеленела пластилиновая лепешка со слабым следом от печатки. В казарме было темно и холодно. Над моей головой, болтаясь на длинном шнуре, тускло светила пятнадцативатная лампочка. Постояв навытяжку минут десять, я начал потихоньку разминаться. Так разминаясь и напрягая мышцы, я немного согрелся и начал вышагивать вдоль решетки. Пять шагов направо, пять шагов налево. Прошагал я часа четыре. В конце моего дежурства к решетке подошел сержант, посмотрел на замок и сурово сказал:
     - Хреново несешь службу, земляк! Печать смазана.
     Так как за время моего присутствия у решетки, к ней никто не подходил, у меня закралась мысль, что гвардеец сам смазал печать, ища повод для выговора. Ну да я к этому отнесся совершенно безразлично. Кому нужно это стреляющее железо. Хотя.… Но в неприкосновенности замка я был абсолютно уверен. Я доплелся до койки и мгновенно уснул.
     Утром меня в приказном порядке вызвали в клуб. Грузовик привез штук двадцать металлических листов метр на три. Пришел замполит полка и грозно сказал:
     - Десять листов нужно расписать за неделю! Это заказ для полигона. Срочный.
     Вся наша бригада дружно взялась за работу. Каждый день я ходил на высокохудожественную барщину и через пару дней мог разлиновать метровый лист практически без разметки. Суровые скулы бойцов просто вылетали из-под перьев и кистей. В казарму я частенько возвращался после отбоя. Через неделю заказ был готов. Высокое начальство его одобрило. Мы вынесли плакаты на улицу и аккуратно поставили их вертикальной стопкой у стенки. Там они благополучно простояли недели три пока их не забрали «в дело». Талейран опять оказался прав.
     На следующий день нас повели в баню. Вполне организованным строем мы вышли за территорию полка и где-то через полчаса подошли к довольно большому кирпичному строению. Это была дивизионная баня. Мы раздевались на длинных скамьях под присмотром дежурных сержантов. Каждому выдали на смену майку, портянки, трусы и подворотнички. Все было серого цвета, но с различными оттенками. Только подворотнички представляли собой рваные ярко белые полоски. Наша полевая форма еще хранила свой вызывающе зеленый цвет. Кроме того, нам выдали по сероватому вафельному полотенцу и небольшому кусочку хозяйственного мыла. В душевых кабинах довольно исправно работали краны, была и горячая и холодная вода, так что помывка прошла вполне удовлетворительно.
     В нашей питерской группе был очень интересный парень Володя Горохов. Это был блондин, почти альбинос, невысокого роста, плотного, но неспортивного телосложения. Володя был выпускником ЛЭТИ, причем он стажировался на физической кафедре ЛГУ. Это был исключительно интеллигентный и образованный парень. Мы с ним быстро подружились. Несмотря на кажущуюся беспомощность, Володя обладал очень твердым характером. Перед кроссом, например, он категорически заявил, что не побежит, так у него есть проблемы с ногами и, несмотря на уговоры и угрозы, настоял на своем. Но по дороге на спортплощадку он сказал, что руки у него сильные и все, что касается подтягивания, отжимания и прочего для него не проблема. Нас подвели к стойке с шестом метра четыре в высоту. Бойцы начали по очереди подниматься. Кто поднимался, а кто не очень. Когда дошла очередь до меня, я без всякого энтузиазма стал ползти наверх. Сапоги тянули вниз, да и мной овладела какая-то лень.
     - О! Еврей полез!
     - Это что-то новенькое, - подумал я. Был повод соскользнуть с полдороги и най-ти специалиста по национальному вопросу. Перед призывом больше всего меня смущала перспектива антисемитизма. Но в дикой дивизии на бытовом уровне как раз этого почти не было.
     Я развернулся и увидел невысокого белобрысого паренька, одного из немногих русских ребят в нашем карантине. Я не спеша подошел к нему.
     - Сейчас врежу, и у тебя челюсть на затылке выскочит.
     Парнишка стал озираться, ища привычной поддержки, но стоявшие возле него полукругом черноголовые новобранцы молчали, поглядывая на него столь выразительно-неодобрительно, что у него вдруг стали дрожать губы.
     - Только без рук, только без рук!
     - Ладно. Я с тобой потом разберусь.
     Но разобрался я с ним только через три дня, так как он старательно избегал показываться мне на глаза. Когда же я его все же поймал, то, не испытывая к нему никакой неприязни, отечески пожурил, для порядка пропустив несколько угрожающих нот. Гвардеец был просто счастлив, и все приговаривал: «Вот и хорошо, вот и хорошо». Подобное со мной произошло впервые. Раньше в подобных ситуациях я пребывал в полном одиночестве без какой-либо поддержки.
     Пребывание в карантине подходило к концу. Постепенно нас прикрепляли к различным ротам. Меня приписали к четвертой роте, той самой, где я пытался заполнить книгу вечерней поверки. Там я должен был служить гранатометчиком. Перспектива не очень радужная, но сносная. Прапорщик этой роты был мне хорошо знаком, и это согревало. Но в один прекрасный день ко мне подошел незнакомый старший лейтенант лет тридцати с весьма самодовольный лицом.
     - Это ты Добрушин? Который рисует?
     - Я.
     - Ты играешь на скрипке?
     - Играл.
     - Что закончил?
     - Музыкальную школу.
     - Сколько стоит твоя скрипка?
     - Восемьдесят рублей.
     Он минуту помолчал.
     - Будешь служить во второй музыкальной роте. Пулеметчиком.
     Начало фразы меня устраивало, а вот окончание несколько настораживало, и не даром. И кто это на меня настучал? Я стал мучительно вспоминать, кому я рассказывал о своей музыкальной карьере. От моих скрипичных навыков практически ничего не осталось. И по окончании школы я играл не ахти, а после того, как в стройотряде раздробил себе палец на левой руке, на два года вообще оставил менуэты и концерты, благополучно потеряв ту куцую технику, что у меня имелась. Я понимал, что в нормальный ансамбль я не гожусь, но перспектива служить с музыкантами меня вполне устраивала. Все же родственные души. Может где и подпиликаю.
     На следующее утро мне принесли письмо от жены. Она писала, что беременна. Эта новость меня потрясла. Дело в том, что мы уже полгода не предохранялись. Хотели завести второго ребенка. Но все как-то не получалось, а тут на тебе! На три недели раньше и я бы остался на свободе.
     После обеда капитан отправил меня на «халтуру» в санчасть. Я зашел в то, что называлось санчастью. В сенях под сапогами хлюпала вода, проступавшая через дощатый пол. Пахло лекарствами, хлоркой и плесенью. Со мной поздоровался высокий полный подполковник медицинской службы. Выражение его лица было мне уже хорошо знакомо. Смесь скуки и безысходной обреченности. Он ввел меня в курс дела. В небольшой комнате были установлены два аппарата из тех, что маячат на Финляндском вокзале. Ты нажимаешь на кнопку возле названия нужной станции, железные страницы начинают вращаться, и открывается нужная тебе с расписанием, номером платформы и ценой билета. На этих аппаратах страницы были пустыми, а вместо названий станций на клавиатуре были названия типичных заболеваний. На соответствующие листы нужно было вписать соответствующие лекарства и процедуры. Это был один из образцов армейской смекалки, рассчитанный на широкого потребителя, включая неграмотных фельдшеров-самоучек и санитаров. Нажал на кнопку, прочитал, если можешь, указания, взял таблетки и потчуй согласно советам чудо-машины. Среди лекарств господствовал пенициллин.
     Я принялся за дело, заполняя металлические листы, согласно данному мне тексту. Подполковник стоял рядом со мной и некоторое время молча наблюдал за работой. Я знал, что все роты, да и санчасть желали иметь собственного художника. Оформительской показухи везде было навалом и везде требовались «красивописатели» и «рисователи». Этому я тут же получил подтверждение.
     - Как со здоровьем?
     - Да есть порок митрального клапана.
     - Надо бы положить тебя на обследование. Какое у тебя образование?
     - Высшее.
     - Значит через год домой?
     - Через восемь месяцев. Жена беременна.
     - А, ты уже все рассчитал, - сказал он грустно-презрительно.
     Я промолчал, понимая, что в его зале свет еще очень долго не зажжется и поэтому я его просто раздражал. Если бы я все рассчитал, то меня бы здесь не стояло. Предложение подполковника насчет обследования в его околотке мне не улыбалось. За ним крылось желание поэксплуатировать меня в обмен на непыльное существование в его затхлых апартаментах. Я был не против первой части предложения, но обстановка уж больно не располагала.
     Через день моя халтура закончилась. Пришла пора распределяться по ротам, принимать присягу. Утром нам выдали парадную форму. Мой «костюм» топорщился и раздувался, превращая мою тощую фигуру в почти богатырскую. Меня построили в группу, которая была приписана к четвертой роте. Мы бодро зашагали к большому полю, на котором были выстроены по-ротно зеленые новобранцы. По дороге рядом со мной засеменил какой-то ефрейтор с типичной внешностью ленинградской шпаны.
     - Знак «Гвардия» отдашь мне. Смотри!
     Я радостно и согласно кивнул. Когда нас построили перед столиком с коробочками и какими-то папками, ко мне обернулся сержант, стоявший во главе нашей группы.
     - Значок «Гвардия» отдашь мне. Никому не обещай.
     Я опять радостно закивал. Дело в том, что в полку, как и почти везде в доблестной советской армии, знаки, значки и прочая дребедень были валютой, предметами торга и обмена. Голубой мечтой дембеля было появиться в родной деревне в ушитой парадке, увешанным знаками и значками, держа под мышкой дембельский альбом с фотографиями таинственных незнакомок, идиотскими стихами и такого же уровня рисунками. У моего отца в добавление к боевым орденам и медалям был значок «Гвардия», вполне заслуженный, так же как и «Ворошиловский стрелок». Стрелял он как настоящий снайпер. Себя же я не считал достойным этих отличий, и отношение к ним у меня было более чем спокойное.
     При подходе к месту священнодействия ко мне подошел какой-то офицер.
     - Добрушин? Ты идешь во вторую роту!
     Вскоре новобранцев стали вызывать к столу, где они внимательно вглядываясь в развернутую краснокожую папку, по складам, с уморительными акцентами читали текст присяги и клялись отдать жизнь по первому требованию любимой родины. Когда этот увлекательный спектакль закончился, я обнаружил, что меня к священной клятве не допустили. До меня дошло, что просто не хотели давать значок «Гвардия» изменнику четвертой роты. Так я был избавлен от перспективы валютного обмена.
     После мероприятия я собрал свои пожитки и вместе с Володей Гороховым от-правился в музыкальную роту. Всех ленинградских «антилигентов» разбросали по разным ротам. Это нам не мешало позднее кучковаться, и все знали, что у нас есть спаянное землячество. Надо сказать, что это очень уважалось. Мы собирались в зе-леной зоне, рассаживались на солнышке и болтали. В нашей компании было трое женатых, включая меня. Над одним из них, Ильей Рейманом, я начал подтрунивать, не гуляет ли его молодая жена.
     - Лишь бы это было ей на здоровье.
     Это было сказано так искренне, что мне стало неловко. Позднее я узнал, что его жена беременна и очень тяжело переносила токсикоз. Второй женатик, Виталик Горбушин, был в наших глазах многоопытным мужчиной. Кроме жены у него была постоянная любовница, собиравшаяся его навестить, и он считался крупным специалистом в сексуальных проблемах. Для необстрелянных бойцов нашего землячества он открыл курсы начальной сексуальной подготовки. Через два месяца он выдал своим слушателям самодельные удостоверения об успешном окончании теоретического курса и направление на практику.
     Казарма нашей роты помещалась на втором этаже стандартного трехэтажного здания. Незнакомый прапорщик подвел меня к койке в середине зала.
     - Это твоя.
     Мне также принадлежала табуретка и тумбочка. Я разложил по полочкам бритвенный прибор, зубную пасту, щетку, письменные принадлежности, банку гуталина и щетку. Это было все мое богатство. Кроме него за голенищем у меня хранилась ложка, а в кармане болтался брелок, представлявший собой черта со сверкающими стеклянными глазами. Его мне подарил Окинори Канда, снимавший вместе с молодой женой комнату у нашего соседа-алкоголика. Он был натуральным японцем из Саппоро и, как сын профсоюзного босса, был послан в Союз учиться по линии обмена «передовыми кадрами». Год он изучал русский язык при Киевском университете, потом закончил исторический факультет ЛГУ, теперь же, будучи в аспирантуре, писал диссертацию на тему «Витте и его экономическая политика» и преподавал японский на факультете иностранных языков. Он был невысокого роста, ладно скроен и, можно сказать, красив. В свое время Окинори завоевал первое место по слалому на студенческой Олимпиаде. Его супруга была подругой моей жены. У них была чудная годовалая девчушка. Настоящая японка. Спокойная, улыбчивая и очень симпатичная. У нас установились нормальные добрососедские отношения. Но в один прекрасный день Окинори предложил мне сыграть в шахматы. Мы расположились у него в комнате на топчане, покрытом роскошным красным покрывалом с золотыми драконами. В комнатке все было аккуратно и уютно. Играть он не умел. Выиграв пару партий, я заметил, что Окинори изменился в лице. В глазах появились растерянность и недоумение. «Нужно срочно проигрывать, чтобы не травмировать соседа»,- подумал я. Новую партию я свел в ничью. В последующие дни он упорно предлагал мне сыграть. Раз от раза он играл все лучше и лучше. Видимо в университете кто-то его натаскивал. Но опыта все равно недоставало. При проигрышах его лицо горело, а глаза просто наливались ненавистью. Отношение ко мне стало более прохладным. На смену снисходительной доброжелательности пришла сдержано-холодная приветливость. Под разными предлогами я стал увиливать от вечерних турниров. Перед моим отъездом на действительную Окинори и подарил мне сей талисман. Но от талисмана веяло чем-то зловещим и, хотя я не уважаю суеверную дребедень, какое-то непонятное психологическое давление испытывал. Повлияло и странное выражение лица Окинори, когда он преподносил мне сувенирчик.
     В роте нам первым делом дали подписать весьма остроумный документ. Это было обязательство не издеваться над «молодыми солдатами». То есть нам предлагалось поклясться, что над собой мы измываться не будем. Ну не будем так не будем.
     Володя и я достаточно быстро познакомились с большинством жителей нашей казармы. Коллектив роты делился на две неравные группы. К сравнительно небольшой элитарной группе принадлежали водители и механики БМП – боевых машин пехоты. В основном это были «деды», то есть те, кто прослужил полтора года. Они были жлобисты и малоконтактны. Именно деды старались ревностно поддерживать пресловутую дедовщину. Но по рассказам «черпаков», то есть тех, кто прослужил полгода, несколько месяцев тому назад они подняли бунт против издевательств и общими усилиями прилично избили дедов, чем надолго их успокоили. Черпаки составляли основную массу так называемого десанта, то есть автоматчиков, грана-тометчиков и пулеметчиков. Во время боя они должны были дружно выпрыгивать из БМП и смело бросаться на противника, продираясь через проходы в колючей проволоке навстречу убийственному огню. Как мне объяснили, после десанта пулеметчик успевает выпустить одну очередь, после чего его убивают среднестатистически через двадцать шесть секунд. Весьма радужная перспектива. Музыкальная команда целиком относилась к десанту. Среди трубачей и саксофонистов было несколько дедов. Это были интеллигентные еврейские ребята, с одним из которых, Мишкой Закашанским, мы быстро подружились. В отличие от карантина моя койка в музыкальной роте, несмотря на не очень уютное центральное местоположение, была добротной, удобной, с прекрасным поролоновым матрацем и небольшой упругой подушкой. В первую же ночь в родной роте я великолепно выспался. Утром нас пару раз «отбили», причем деды и годки оставались валяться на койках. Упражнялись только салаги и черпаки. Потом все пошло своим чередом. Мы пришли в клуб, зашли за кулисы. Там было несколько репетиционных комнат, и наши музыканты, разобрав инструменты, начали наигрывать. Мне дали «сковородку» - плоскую, грубо отлакированную скрипку советского производства. Но я был недостоин даже «сковородки». Сказывался и недостаток техники, и постоянное нервное напряжение. Первый скрипач ансамбля был, как и остальные, выпускником музучилища и играл весьма прилично. Я понял, что в ансамбле мне делать нечего, но у меня в арсенале оставалось рисовальное ремесло, и за свою судьбу я был спокоен. Ребята к моим потугам отнеслись добродушно-снисходительно и даже не подсмеивались. Как потом выяснилось, многие из них переквалифицировались и перешли на новые для них инструменты.
     Вечером музыкальный десант собрали, погрузили вместе с инструментами в лиазовский автобус, и мы отправились на обычную халтуру. Группа должна была развлекать выпускников школы военного городка по случаю последнего звонка. Мероприятия проходило в спортивно-концертном зале. По стенам шла шведская лестница, а в торце зала возвышалась дощатая сцена. Я в роли запасного игрока сидел на длинной скамье у стены. Появились выпускники и выпускницы в феерических нарядах. Меня поразило снисходительно-брезгливое выражение их лиц, когда они бросали взгляд в нашу сторону. Такую спесь я видел впервые, а ведь последний год я работал в школе, в которой было много детей военных, служивших при Ржевском полигоне. Те были – сама доброжелательность. После торжественной части и напутствий начались танцы. «Свободным игрокам» тоже было разрешено поучаствовать. Меня вдруг охватила тоска вперемешку с тихой злобой. Вместо того, чтобы веселиться со своим любимым десятым классом, я дергаюсь рядом с расфуфыренными спесивыми куклами в дурацких грохочущих сапожищах, под неодобрительными взглядами политрука роты. Это был тот самый офицер, который расспрашивал меня в карантине. Когда я только появился во второй роте, он подошел ко мне и, выразительно прищурясь, посмотрел на меня своими бледноголубыми плошками.
     - Ты меня боишься?
     - Да нет.
     - А зря.
     С этими словами он круто повернулся и вышел из казармы. Тогда я подумал, что глубина подлости замполита должна быть весьма впечатляющей. Подтверждение я получил довольно скоро, когда политрук предложил мне написать матери письмо с просьбой помочь ему написать диссертацию по психологии. Это была просьба-требование с едва скрываемой угрозой. О том, что моя мать работает на кафедре педагогики и психологии, он, видимо, узнал из моей анкеты. Я сразу же согласился, распланировав переписку на оставшиеся одиннадцать месяцев службы. Чтобы не скучно было. Я был уверен, что мама поймет и примет условия игры.
     Вечер закончился около двенадцати ночи. Это был первый и последний раз, когда я присутствовал на «мероприятии». Меня сие совершенно не огорчало, так как проходили они поздно вечером, и ребята возвращались с них далеко за полночь. Они, конечно, перехватывали кое-что с барского стола на днях рождения и свадьбах господ офицеров, но участвовали в маневрах, стрельбах, нарядах и прочее наравне со всеми. Так что у них была двойная нагрузка без всяких поблажек.
     Вечером следующего дня нам объявили об очередной чистке оружия. Мы расселись на табуретках в оружейной комнате. Сержанты открыли шкафы, и каждый боец достал свое личное средство уничтожения себе подобных. Мне выдали пулемет Калашникова, почти точную копию немецкого ручного пулемета времен второй мировой. При всех моих технических способностях я не знал с чего начать. Трубач Саша Фруман, тоже пулеметчик, подсел со своей балалайкой ко мне и показал, как нужно разбирать эту машину. Хотя процесс был довольно примитивным, необходимо было все делать аккуратно, осторожно и в определенном порядке. Дело в том, что в затворе стояла мощная пружина, и при освобождении ее нужно было придерживать двумя руками, иначе она могла вместе с затвором влететь в лицо и, как мне объяснили, даже убить. Весьма радужная перспектива. Мой командир отделения даже не почесался что-либо мне объяснить. Я снял ствол, прочистил его шомполом с промасленной насадкой из какого-то загадочного материала, то же самое проделал с его запасной копией. Затем под Сашиным присмотром собрал четырнадцатикилограммовую бандуру, показал проверяющему сержанту и поставил на место в оружейный шкаф. После это случая в меня закралось сомнение в профессионализме младшего командного состава. Тогда я еще не подозревал насколько оно обоснованно.
     Ночью мне приснился странный сон. Я приезжаю на Софийскую, поднимаюсь на лифте на десятый этаж, звоню в знакомый звонок квартиры родителей, и дверь мне открывает жена в знакомом красном халате. Заметно выпирающий животик говорил о примерно шестом месяце беременности. Родителей почему-то дома не было. После объятий мы сразу пошли к кровати. Все было так ясно, красочно и ощутимо, что, проснувшись от поллюций, я не понял, где нахожусь. Несмотря на последовавшее разочарование, весь новый день был окрашен в розовый цвет. Сон я воспринял как пророческий.
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| | |