Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Александр  Цыплаков

Красный предел (часть3)

    
     —Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водвориться. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко той избавит тя… Получите, гады! Чтоб вы сдохли, получите!
    
     Первые ряды дьявольщины рухнули, как расстрелянные. Зомби и оборотни с жадностью набрасывались на трупы, но, впиваясь в осыпанную солью кожу, с дикими воплями откидывали головы. Соль пылью разлеталась и вглубь толпы. Вдыхая ее, демоны и ведьмы падали под ноги остальных, конвульсивно дергаясь и изворачиваясь, как на сковородке. Их тут же давили ноги топчущейся в разные стороны толпы. Кости ломались, черепа хрустели. Казалось, приоритеты поменялись. Нечисть начала дохнуть, толпа мельчать. Боб крестил и себя и нечисть, кричал и сыпал соль. Но и это последнее эффективное оружие, спасительная в этот трудный час белая смерть была не бесконечной.
     Как Боб не экономил, как не пытался использовать каждую крупинку, соль закончилась.
    
     Словно придя в себя из транса, Боб заметил, что уже просто махает на толпу пустой рукой и что уничтожать дьявольские порождения больше нечем. Лицо его из безумного стало испуганным а взгляд осмысленным, но обреченным. Опять безвыходное положение. Боб быстро думал, чем защититься. В панике он взял пригоршню маленьких крестиков и бросил в толпу. Денежные кресты, почти никого не задев, упали на асфальт и словно средство от жира освободили себе круглое пространство вокруг: нечисть только отдалилась от радиуса влияния божественной благодати, но ни более того.
    
     Ни соль, ни крестики, ни тем более молитвы не уничтожили всех и оставшиеся не унимались и даже не думали сдаться. Снова штурм, а ответить нечем. Боб начинал уже отчаиваться. Нечисти стало намного меньше, но что это дало. Убежать по-прежнему невозможно. Все, казалось, сделалось только хуже. Ритуал отнял почти все силы, а молитвы уже поперек горла сидят. Он сорвал голос и устал, хотелось сесть и отдохнуть.
     Святая вода и освященная соль закончились, деньги кидать бессмысленно, они не помогают. Убивать и отбиваться было нечем. Помочь в таких случаях не может уже ничего. Даже горгульи перестали делать налеты на своих адских соотечественников, то есть и эта не сознательная с их стороны помощь человеку испарилась, как роса.
    
     Но что-то надо было делать. Не умирать же после стольких мук, после всех, поистине, адских усилий, убив столько врагов; не падать же добровольно после такого героического для трусливого Боба сражения! Ничего больше не оставалось, как только бежать. Но как это провернуть?
    
     Боб высматривал прорехи между толпой, но даже в песке, казалось, больше пространства между песчинками. Все надоело, даже страх. Нетерпении поскорее выбраться из ада, из самой горячей точки дьявольского мира зарождали в голове Боба нечто спонтанное, необдуманное, но дикое, злое. Один Бог знал, что в этот миг таврилось в мыслях у священника. Энергия из ниоткуда заполняла Боба, лила через край, охлаждая все вокруг. Боб вырвал кипу страниц из молитвослова и вместе с книжицей запустил ее в толпу. Не предвидя такого поступка, нечисть дергано начала расталкиваться от летящих на них листов с молитвами.
    
     Бессознательно, не соображая, что делает, Боб рванул со ступенек и врезался в поредевшую толпу нечестии. Обняв себя через рюкзак, крепко зажимая в боку крест и читая про себя молитву «Архангелу Михаилу, Архистратигу Небесных сил», Боб вдруг начал быстро вертеться как юла, напролом двигаясь вперед через толпу. От страха и противного прикосновения к вонючим трупам и опасным вампирам, он кружился, как ненормальный. Замешавшиеся от неожиданности и резкости произошедших разом событий, поздно осознав, что вдруг произошло, адские твари начали хватать Боба за сутану, но скользкая от не высыхавшей слизи материя легко выскальзывала из их огрубелых конечностей. Бросавшиеся в прыжке на Боба оборотни никак не могли ухватиться зубами за необычно двигавшуюся жертву. Получая по морде крестом, они отлетали назад, и всем своим тяжелым телом наваливались прямо на рядом стоящую нечисть, еще больше освобождая проход.
    
     Внезапно Боб понял, что не ощущает столкновений своего тело ни с каким препятствием. Только сзади слышались приближавшиеся стоны, визжание, царапанье, шорохи и возня. Боб оглянулся и увидел, что нечисть осталась позади, но уже гналась за ним, все набирая и набирая скорость. Зашевелились и адские вороны с горгульями, обратив внимание на открытого для нападения человека; снова показались на глаза крысы и пауки.
    
     Только Боб хотел рвануть с места, как почувствовал небрежный обхват голени. С ужасом Боб устремил взгляд в низ и побелел. Зомби, точнее только часть зомби, оторванная у поясницы, держало его за ногу и смотрело прямо в глаза. Но ни этому ужаснулся Боб. За подгнившей кожей на лице мертвяка Боб узнал своего дядю, бесследно пропавшего десять лет назад. На мгновение Боб чуть не заговорил с ним, но вдруг осекся. Это уже не его дядя! Это зомби! Надо бежать! Боб почему-то вспомнил, как Роза Элибрукс расправилась с лопоухим демоном из мусорного бачка. Боб со всей силы приложился к червивой голове зомби, глубоко вонзив длинную часть креста прямо в лоб, и отбежал как раз в нужную секунду. В то самое место, где только что стоял Боб, врезались когтистые лапы горгульи.
    
     Страх, ужас, паника, холод и жар нагнетались, как морские волны, зверски набрасывались, как нечисть, в последней попытке возобладать над человеком. Эти ненавистные эмоции пытались утащить душу назад, чтобы оставить тело на растерзание демонам, а потом ходить вместе с ними окровавленным зомби. Но тот же страх запрещал останавливаться и оборачиваться. Страх снова оказаться в засаде, потерять свободу начинал спасать, а не забирал силу и советовал поддаться слабости. Боб ускорялся и ускорялся, словно гоночный автомобиль. Бежал так, словно сам Дьявол гнался за ним.
     А в следующий миг Боб уже забыл обо всем на свете, ни одна мысль больше не сидела в голове. Он уже не думал о душе, которую всегда боялся потерять. Остался только телесный инстинкт самосохранения. Даже страх отставал, не поспевая за смазанными в скоростном мельтешении ногами. Священник не следил за дорогой. Он чувствовал только свои ноги. Боб просто бежал. Стремглав. Как последний раз в жизни. Почти взлетал.
     Мчался, будто сам Дьявол подхлестывал его сзади. И ни одна стена не заставила бы его сейчас остановиться, ни одна стена не возникла бы на пути безумно гнавшего на всей скорости автомобиля, а если бы и возникла вдруг, Боб все равно бы не остановился и разбился бы в лепешку. Но он не разобьется, не упадет, его не догонят. Боб заслужил спасение и жизнь. Он отмучался. Смерть еще бежала сзади, но она отставала, и очень сильно. Боб превратился в стремительный смерч. А куда там какой-то смерти угнаться за Смерчем!
    
     Сбоку плавно, словно смотришь из окна автомобиля, проплывала бесконечная череда одиноких толстостенных церквей. Очерченные красными кругами, отгороженные друг от друга, они были последними островками Света и божественной благодати в непроглядно глубокой пучине мрака и зла. А между островками пустырь и тьма. Церквушки напоминали строгих, неустанно молящихся монахов, стоящих коленями на горохе. Эти монахи не святились, как светиться огонь факелов на стенах. Свет их был внутренний, невидимый, который, однако, могла видеть нечисть. Даже сейчас, в горячей погоне, нечисть сторонилась этого света, огибала его; то сжималась, преследуя Боба длинной очередью, то расширялась в жуткую лавину, сметавшую на своей дороге незадачливых путешественников, которых, впрочем, не было. Боб бежал один, убегал от зла к свету.
    
     Священник уже приближался к повороту на дорогу своей улицы. Впереди прямой дороги, оказывается, не было, проход был завален! Боб включил мозги. Зря он, получается, в самом начале огибал путь?.. Боб резко свернул налево и как истребитель пронесся между двумя полуразрушенными домами, выбежав на дорогу, ведущую к перекрестку. Приближалась почтовая церковь, от которой до перекрестка – два шага.
     А там и спасение не за горами.
    
     Сбавив немного темп, Боб вскользь глянул назад. Нечисть еще преследовала и некоторые твари, в частности оборотни, даже начинали догонять Боба. Он припустил скорости и чуть не напоролся на острые рога здоровенной туши демона, из-за которого Бобу захотелось пройти по переулку. Асфальт от падения туши был изрыт крупными трещинами и Боб понял, от чего был грохот и дрожь земли. Те двое замочили таки эту здоровенную скотину! Священник бурей помчался дальше. Глупо было бы попасться нечисти, будучи так близко от цели.
    
     Туша рогатого демона оставила возле себя всех трупоедов: крыс-убийц, адских ворон, зомби и даже горгулий. Но Боба это ничуть не обрадовало, ведь основную силу погони еще составляли скелеты, оборотни, ведьмы и все пребывающие непонятно откуда оравы вампиров. Боб пробежался возле почты и в пять скоростных шагов перебросился через проезжую часть перекрестка. Свернув направо, он побежал в сторону развалин бывшего вокзала. Вот она, заветная церковь-магазин! Царственное строение без окон, с красивым, но помутневшем от сажи и времени муралем на стенах и башней спереди, в которой, все ровно как вырубленные в скале, глубоко сидели огромные непробиваемые двери. Оно завораживало даже старых, видавших виды священников из других городов.
     Не чувствуя онемевших от бега ног, Бобу казалось, что он плывет к этому великолепию. Понемногу выраставшая, словно из земли, церковь казалась такой спокойной и величественной, что Боб уже не сомневался в спасении. Могучий ангел мести на крыше церкви неустрашимо смотрел вперед, на адские ворота. Бывший раньше белым, а теперь покрытый копотью и экскрементами надругавшихся над святыней горгулий, ангел, казалось, терпеливо выжидает своего момента и еще отомстит за себя и за этот мир. Длинный железный крест в его руках издали походил на убийственное копье. Бобу мерещилось, что вот сейчас ангел оживет и разметает нечисть по углам и закоулкам и та больше никогда не осмелиться свободно бегать по дорогам.
    
     Еще чуть-чуть… Учащенное дыхание резало легкие, ноги подкашивались. Но радости Боба не было предела. Шутка ли – убежать от неуправляемой массы нечисти?! Боб выбежал на большущую площадь перед церковью. Духовная тишина этого места нарушилась хрустом и дребезжанием старых костей и черепов, трещавших и летевших в разные стороны от ног бежавшего священника. Только бы епископ был на месте и не сделал себе срочного перерыва…
    
     Боб запрыгнул внутрь невиданных размеров красного круга и подбежал к лестнице. Перескакивая сразу через две ступени, он залетел на просторную платформу крыльца и часто застучал кулаками в дверь. Тяжело поворачиваясь на петлях, она сразу же отворилась, будто посетителя уже давно ждали. Боб, сталкивая с дороги хозяина магазина, ввалился в церковь. Хозяин ничуть не возмутился такому поведению посетителя.
    
     — Ну и банду ты за собой приволок, парень!
    
     — Здравствуйте, епископ Дик. – Задыхаясь произнес Боб, валясь от усталости на пол возле статуи распятого Христа.
    
     Епископ, не раздумывая, взял крупнодульный огнемет с освещенным бензином, и смело направился прямиком на свору нечисти. Завидев внушительный огнемет, а может, почувствовав холодную решимость епископа Дика, вся гадость кинулась врассыпную. Наваливаясь один на одного, пытаясь спасти свое мертвое существование, порождение ада мигом рассосалось по щелям и закоулкам, ныряя в ямам и прячась в до сих пор никак не убранных развалинах и мусоре старого мира. Только один оборотень, видно молодой и не опытный, скаля зубы побежал на епископа, но не успев даже оторвать лапы от земли, на половину сгорел от высокой температуры огнеметного залпа. Епископ преспокойно воротился в церковь и завел разговор с таким видом, будто никуда и не ходил вовсе.
    
     — Ты это чей будешь?
    
     — Я Боб Христсон, сын священника Хэнка Христсона и святой матушки Кэрел Христсон, – успев уже отдышаться и успокоиться, по всем правилам чинно представился Боб, поднимаясь на ноги. Ему бы стоило сделать это более приветливо, ведь он, трус, в прямом смысле слова ускользнул прямо из лап плотной цепью окружавшей его дьявольской толпы. Но радости уже не ощущалось, ведь через пару минут возвращаться назад…
    
     — А, малыш Бобби! – развесело произнес Дик. – Я и не узнал. Помню тебя еще совсем крохой, когда ты был только монахом. Признаться, видел в тебе будущего великого борца со злом. В вашем роду было столько славных воинов! Даже и не предполагал, что все окажется так плохо. И как тебя угораздило выйти на улицу?
    
     Боб стыдливо потупил взор, опустив голову и уставившись на свои запачканные недавней адской прогулкой старые кожаные боты. Заметив смущение Боба, старый епископ сменил тему, не дожидаясь ответа:
    
     — Как мать с отцом? – осведомился он с деланным беспокойством.
    
     — О, нет, с ними все в порядке, – голос Боба звучал неубедительно. – То есть не все, мать захворала, но ничего серьезного. Отец бы и сам мог… Они попросили меня сходить…
    
     Сжав губы, Дик умолк. Словно стройная статуя, он стоял в задумчивости, глядя на распятого Иисуса. Бобу не хотелось прерывать мысли епископа, он с некоторым восхищением рассматривал Дика сощуренными от яркого света глазами. В церкви-магазине было непривычно светло, совсем не так, как во всех других церквях, где обычно обходятся десятком свеч. В этой церкви, казалось, стояли сотни свеч: в нишах стен, на полу и на алтарном прилавке, у полок с книгами на левой стене, вокруг некоторых статуй и возле небольшого иконостаса. Даже на потолке, освещая живописные картины нового завета, висели небольшие, на тип средневековых, люстры. За иконостасом виднелись трубы огромного органа, тоже обставленного свечами. Подсвечники и подставки с песком стояли в каждом углу, а высоко в глубокой нише правой стены, освещая прилавок, горела ослепительная лампада. И словно помогая ей и свечам, треща и бросая блеклые тени на стены и потолок, трепыхалось пламя каминной печи недалеко от входа. От всего этого церковь казалась ненастоящей, сказочно-райской. Бобу пришлось долго привыкать, пока его зрачки не сжались до размера булавочной головки. Тяжело вздохнув, епископ Дик проговорил:
    
     —Эх, Боб, если бы ни они… Я хорошо знаю твоих родителей. С Хэнком мы частенько вместе освещаем воду.
    
     — Я знаю. – Выдавил Боб, сдвинув брови. – Я не какой-то отсталый абориген и знаю обо всем, что происходит в городе и кто в нем живет. Мне уже надоело, что все обращаются ко мне, как к отшельнику…
    
     — Играем в свечи, переписываем книги. Он мне многим помог – продолжал епископ, не обращая внимания на возмущения Боба. – А как мы с ним вместе громили десятки бесноватых, как изгоняли нечисть из одержимых. Вот ведь времена были! А Кэрел… Если бы ни она, мы бы с Хэнком ни за что бы не додумались, как остановить распространение суккубов. Твои родители… Как же жаль, что они стареют…
    
     — Мне тоже жаль. – Нелепо вставил Боб.
    
     — Да, жалеть мы все умеем… Только от этого никому не лучше. Время не станет жалеть. Не станет и ждать, малыш. Тебе нужно быть смелее. Ведь родителей твоих скоро не станет и тебе самому придется сжигать их тела, чтобы они не дай Бог не поднялись уже на стороне врагов, за красным пределом. В любом случае ты будешь один. Мы, конечно, все помогаем друг другу как можем, но никто не будет ходить за тебя на работу, в химчистку или магазин. Каждый самостоятелен, каждый сам за себя. Будешь помогать отбиваться от нечестии другому человеку – рискуешь не справиться со своими демонами, пострадаешь и сам станешь нечестью. Но если не будешь отбиваться, ни от чужих, ни от своих – значит ты уже нечисть, тело, потерявшее душу.
    
     — Я не нечисть. – Задумчиво проговорил Боб. Взгляд его был затуманен. Он опять был далеко от зла и мрака этого мира. В душе его было неспокойно, но Боб не мог до конца понять, что именно его беспокоит. Епископ начал ходить от одной стены к другой. Видно было, что он волновался и как будто решался что-то сказать.
    
     — Знаешь, странно все же как-то: жить с человеком на одной улице и не видеть его столько лет. – Опять попытался Дик заговорить на эту тему. Бобу показалось, что Дик хочет от него исповеди. Но исповедоваться Боб не собирался, да и Дик, похоже, решил сначала высказать свои мысли по этой проблеме.
    
     — Ты ведь знаешь, затворничество давно уже не приветствуется. Раньше это было подвигом, но теперь подвиги в другом. В очищении. Мы слуги Господа нашего и должны очищать его землю от дьявольского мусора. Для этого мы, святые, и посылаемся на землю. В изменившемся до неузнаваемости мире каждый воин на счету. Теперь отшельничество осуждается церковью. Людей и так слишком мало, чтобы прятаться.
    
     Бобу хотелось возразить, что если людей мало, значит нужно сберечь хотя бы и эту малость, а не натравливать их, как собак на нечисть, но промолчал. Он попытался оправдаться:
    
     — Да я все это прекрасно понимаю, епископ. Я вовсе не потому не выхожу, что решил стать затворником. Я… – Боб запнулся. – Я просто боюсь. С тех пор, как я увидел демонов, раздирающих мальчика… Это было совсем не то, что нам показывали на уроках. Демоны были настоящие и опасные…
    
     — Да, те демоны…
    
     — Вы что-то о них знаете?
    
     — А? Нет… Я бы на твоем месте начал мстить за этого мальчика. Каким бы страшным ни был противник, что бы ты не увидел, нужно оставаться хладнокровным. Если ты хоть раз показал слабость, ты обречен. Вся нечисть хорошо чувствует страх, скорее всего, они даже видят его. Страх для них – это метка на верной добыче. Никогда нельзя давать им спуску. Не забывай, что этот мир Бог создал для людей и мы здесь главные, а не эти дьявольские отродья. Чуть испугался, показал слабость и ты их первая мишень. Они все время на охоте, это цель их жизни. Наша цель – охотиться на них, а точнее изничтожать их род. Как бы разумны они не были, это животные, пусть из другого мира, но это звери, простые хищники. А мы люди. Люди всегда умнее животных.
    
     — Животные, если чувствуют боль – обычно убегают. Эти животные меня сегодня чуть не убили. Я читал молитвы, и видно было, как им больно, но они не уходили! Не думаю, что это всего лишь животные, Епископ. Это убийцы, без души и здравого смысла.
    
     — Животные, порой, натравливаются кем-то и исполняют волю хозяина…
    
     — Что вы хотите этим сказать? – Боб чувствовал, что Дик что-то не договаривает.
    
     — Ничего, просто мысли, просто мысли… Фу, от тебя жутко воняет. Где ты качался? Иисуса мне всего испачкал. Иди, умойся. Там вон, в бачке – Дик указал пальцем на умывальню возле иконостаса, – святая вода. Отглотни сначала – поможет прогнать испуг. Давай сюда рюкзак, почищу его и гляну, что там твой отец наказал купить.
    
     Боб послушно отдал рюкзак и направился к умывальне. Дик раскрыл рюкзак, достал список и все, что осталось от денежных крестиков.
    
     — И переоденься. – Сказал епископ, доставая из-под прилавка новую сутану и бросая ее Бобу. – Твою старую сутану уже не отстирает даже химчистка, к тому же полотно порвано, им только печь растапливать.
    
     — Но у меня не хватит денег заплатить за новую, половину крестиков я выбросил в нечисть.
    
     — Да я знаю, сам вижу, здесь не хватит даже на то, что написал твой отец. Потом отработаешь, как-нибудь сочтемся. Мне, кстати, нужен помощник. Я старею и не могу уже один со всем справляться. Детей у меня нет, даже некому передать мое дело и хозяйство. Тебе уже кто-нибудь предлагал работу?
    
     «Конечно нет, и он это знает – подумал Боб, – кто пригласит к себе в помощники молодого труса, который даже на крыльцо боится выйти. Даже странно, почему он просит именно меня. Может, отец его попросил, или ему просто не хватает своего сына, которому он мечтает передать свои знания, ведь ко мне он относиться далеко не как к обычному покупателю».
    
     — Нет, епископ, я даже не думал об этом.
    
     — Просто Дик, отбрось это чиновничество. Я буду платить тебе по пять золотых иисусов в неделю. Это довольно много. Когда я начинал здесь работать, мне платили всего три. Старый Лангуд, бывший хозяин магазина, хоть и был скрягой, но научил меня всему, что я знаю. Именно ему я обязан умением вести бой с нечестью; нам часто приходилось отгонять демонов от складов, прогонять их с площади и давать свободный путь посетителям. Роберт Лангуд научил меня хладнокровию, твердой логике и практичной мысли, за что я вечно буду ему благодарен и всегда молюсь этому святому. У меня не было такого теплого отношения с отцом, какое есть у тебя. Мой отец всегда был на служебных выездах и рейдах в логова нечисти. У него не было времени на семью, он давал мне лишь короткие уроки и заставлял меня, десятилетнего, выходить за красный предел и самому постигать науку боя. Отец всегда был холоден и смотрел на меня не как на сына, а как на бойца... Ладно. Ну так что насчет моего предложения? Ты подумай.
    
     — Спасибо вам, Дик за доверие и предложение. Я обязательно подумаю, – пообещал Боб.
    
     Переодевшись и бросив старую сутану в камин вместе со свежим поленом, Боб прошел за прилавок и сел на старый, истертый диванчик.
    
     — Ты приляг, отдохни. Путь назад подождет – тепло предложил епископ, вычищая грубой щеткой рюкзак.
    
     — А они не вернуться?
    
     — Кто? Ради всего святого, хватит юноша, пора уже взрослеть! – наставническим тоном высказал Дик.
    
     Епископ присел рядом. Лицо его было серьезным и теплоты в голосе уже не ощущалось.
    
     —Ты так похож на своего отца. Неужели ты не унаследовал от него и капли храбрости? Такого не может быть! А ведь он не единственный великий воин в роду. Почему потомок великих святых в седьмом поколении ведет себя трусливее девчонки? Никогда не мог этого понять, ведь в твоем роду были одни герои. Великие герои, святые с большой буквы! Тебе самого это не удивляет?
    
     Боб об этом, конечно, думал, но что он мог с собой поделать. Эта тема для него было больной, он не хотел об этом говорить. Речь епископа становилась все больше укоризненной, он разжигался, как огонь в камине от новых поленьев. Бобу становилось неуютно. Он не понимал, почему его трусость так волнует старика. Что ему вообще от него надо? Бобу уже хотелось уйти от этого порицания, броситься за дверь, пусть и в лапы самой нечисти. Дик резко встал. Глядя на иконостас, он продолжал:
    
     — Я знал твоего дедушку, протоиерея православной церкви Трифона лично. Даже стоять с ним рядом было почетно, я всегда трепетал под его взглядом. В его глазах нельзя было увидеть ни одну из человеческих слабостей, сам страх его боялся. Он жил, как герой и героем умер, спасая шестилетнюю девочку от жертвоприношения у алтаря самого Сатаны в аду. Пусть он погиб, но остался в памяти людей, как великий воин, а его икона стоит в каждом храме. Хотя бы с него ты мог взять пример! А твой прадед Августин – про него до сих пор ходят легенды. Он был последним охранником красного предела. Ты же знаешь, как он погиб. Оставшись совсем один у ворот, он бился до последнего, лишь бы не пропустить войско ада в наш мир. И этих двух, ближайших по времени героев, трех с твоим отцом, должно для тебя хватить. Хотя были еще Иннокентий девятый и Иоанн девятнадцатый, твои прапрадед и его отец, главы объединенных церквей, ватиканские папы! Иоанн девятнадцатый – это же вообще история, о нем целая глава в книгах новейшего завета. Генерал десяти исторических битв, после которых удалось приструнить нечисть. Именно по его примеру люди впервые стали сражаться, переступая через страх. Ну почему ты, живой потомок этих великих людей, не берешь с них пример? Это просто не мыслимо! Имея таких предков в роду, ты бы мог вообще с закрытыми глазами идти через улицу. Однако ты ведешь себя, как человек совсем из другого рода. Хотя зачем я это говорю, ты уже давно все обдумал и сделал выбор. Но возможно надежда еще есть…
    
     Боб чувствовал себя опустошенным. Он не понимал уже ни епископа, ни своих чувств. Слова Дика заставили его еще раз задуматься над своей судьбой. Боб не понял, о какой это надежде говорит епископ.
    
     Дик прошел к алтарю и вытянул из хрустальной вазы красную розу. Он начинал понемногу успокаиваться.
    
     — Видишь эти цветы? – совсем спокойно обратился он к Бобу. – Ты возможно видел их раньше. Это розы, лучшие из цветов. Твой дед дважды удостаивался «Золотой Розы» от папы римского Константина, второй уже посмертно. Настоящие, живые розы в наше время большая редкость. Пусть дарует Бог свою благодать Марии Селджери и освещает светом небес ее прелестную оранжерею. Розы в наше время редки, как и великие воины. Но и те и другие нужны в этом человечеству, иначе оно обречено.
    
     Епископ подошел к Бобу и протянул ему один цветок.
    
     — Прикрепи куда-нибудь, нечисть не переносит их запах. И прости меня, я вспылил. Не знаю, что на меня нашло. Я не в праве тебя осуждать а тем более что-либо требовать. Ты взрослый священник и сам можешь решать свою судьбу…
    
     — О какой надежде вы говорили? – Прервал Боб епископа.
    
     — Надежде, что ты еще сможешь измениться, стать храбрым. Ты ведь сегодня пришел, а значит уже проявил волю и смелость. К тому же приволок столько нечестии, что ее хватило бы на небольшой военный конфликт.
    
     — Но зачем вам моя храбрость? – напрямую спросил Боб.
    
     — Затем, что…
    
     Епископ замолчал. Не став продолжать фразы, он отошел назад, к розам, повернувшись спиной к Бобу. Повисла неловкая пауза. Некоторое время Боб непонимающе смотрел на Дика. Вскоре он опять погрузился в себя. Размышляя о своей прошедшей жизни, он задумчиво крутил розу в руках.
    
     «Я уже не трус. Я вырвался и убежал. Я выжил…» – шептал Боб, забывшись о Дике.
    
     — Значит, первое боевое крещение, да? – вдруг приятельски улыбаясь, ободряюще произнес епископ, хитро покосившись на Боба. – Один против целой своры, причем не из одинаковых, а самых разномастных тварей – есть чем похвастаться! Ну, может не все получилось… Но и не каждый осмелиться на такую авантюру, а если и осмелиться, не каждый выйдет живым. Знаешь, ты, видимо самый смелый человек в городе!
    
     — Что? Почему? – недоуменно спросил Боб, обалдев от таких слов. Ему еще такого никто не говорил. Все лишь тыкали пальцами в его слабости и осуждали его трусость.
    
     — А потому, что не каждый позволит себе безумство так много впустить в себя страха, чтобы привлечь внимание аж доброй сотни дьявольской пакости. – Засмеялся Дик.
    
     «Их было намного больше» - горделиво и странно для себя подумал Боб. Но он не понял такого резкого перехода епископа от осуждения его трусости к восхвалению, как великого храбреца. Может быть, Дик сказал это в примирение или из уважения к его родителям, потому что был давним другом семьи. Во всяком случае, он вел себя странно и явно чего-то добивался. Епископ вообще был странным человеком. Он много прожил и много знал. Но иногда его философские речи могли быть такими запутанными, что люди просто вежливо кивали ему в ответ, делая вид, что все понимают и со всем согласны. Дик мог говорить на одну тему, а потом резко перепрыгнуть на другую, как будто две непохожие темы беседы чем-то связаны. Иногда он вел себя так, как человек, который что-то замышляет, или как человек, знающий куда больше, чем другие. Но Дика все любили и очень уважали. Пожалуй, этот епископ сделал для города даже больше, чем служители муниципалитета. Странно, почему такой способный святой еще не в Ватикане. Его церковь-магазин посещалась намного чаще, чем другие церкви. Даже когда у семей еще не заканчивается провизия, многие церковники приходят к Дику просто чтобы поговорить, высказать свои проблемы и получить его совет. Епископ жил один и всегда был рад поговорить. Можно сказать, что он был даже чересчур болтлив. До этого дня, Боб видел епископа всего два раза в жизни, да и то в детстве: один раз Дик читал лекцию в школе, а во второй раз Боб увидел его дома. В тот день епископ лично сопровождал мальчика к своей церкви, чтобы Боб знал, где она находиться. В остальных случаях мать с отцом сами ходили к Дику, поэтому Боб знал о епископе только из рассказов и представление об этом человеке были пока еще слишком поверхностными.
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| | |