Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Поющая обезъяна (часть 1) 2

    Через некоторое время наши мучения увенчались успехом, и я научился держать равновесие, слегка поворачивая руль из стороны в сторону. Вскоре я уже смог проехать без поддержки вдоль всего тротуара, выехать на широкую мостовую и вернуться к папе для «мягкой посадки». А еще минут через двадцать я мог уверенно вскакивать в седло и так же лихо останавливаться и слезать. Вот только на поворотах голубая машина иногда падала вместе со своим хозяином, в результате чего домой я вернулся с ногами и локтями, покрытыми ссадинами и синяками. Моя велосипедная учебы продолжалась недели три. Больше всего от этого страдала моя мама, когда ей выпадала очередь меня выгуливать. Она молча наблюдала, как я раз за разом падаю на повороте, но героически молчала, вздыхая и отворачиваясь, словно не замечая моих новых синяков и царапин. В мае Боря тоже купил себе велосипед. Это был подержанный «Спорт» с ручными тормозами и десятью скоростями. Они с отцом разобрали его и почистили, потом собрали и отрегулировали.
     Летом с велосипедом пришлось расстаться, так как я опять поехал с детским садом в Комарово. Борю на июнь месяц забрали к себе на дачу Аветисяны. У них был большой дом под Зеленогорском, и несколько раз Боря с Леной приезжали ко мне. У Лены был красивый дамский велосипед с плетеными разноцветными щитками на задних колесах. Щитки были сделаны для того, чтобы платье не попадало в спицы заднего колеса, но Лена носила линялые джинсы с протертыми дырками на коленях, поэтому мне казалось, что щитки были лишними, хотя и очень красивыми. Иногда Боря катал меня на раме своего «Спорта», угощал клубникой в сахаре и разными вкусностями, приготовленными Сато. Воспитательницы не отпускали меня далеко от центральной дачи и мы располагались на небольшой полянке в перелеске.
     Осенью я опять пошел в детский сад, несмотря на возникавшие время от времени разговоры о том, что «он рослый и прекрасно умеет читать и считать». Было решено, что «нужно продлить ребенку детство». Мама хотела отдать меня в музыкальную школу при Консерватории, но там ей предложили записаться в Капеллу, с чем она была почему-то категорически не согласна. В конце концов я продолжал заниматься с ней игрой на рояле и два раза в месяц петь у Сато. Уроки пения стали все реже, а вот в концертах я стал участвовать все чаще. Несколько раз я выступал в каких-то клубах, где было довольно много народу, и каждый раз после концерта Боря покупал мне какой-нибудь дорогой подарок. Однажды он сказал, что как только я подрасту, он купит мне новый «нормальный» велосипед с немецкой втулкой, свободным ходом и надежной рамой. В детском саду мне было скучновато. Единственным развлечением было чтение вслух для всей группы. Время от времени меня усаживали в центр круга, давали в руки книжку и я читал братьев Гримм, Андерсена, китайские и индийские сказки. Когда книжки заканчивались, а воспитательницы не возвращались в зал, занимаясь где-то своими делами, я рассказывал свои собственные сказки, которые выдумывал на ходу, размахивая руками, рыча и строя страшные рожицы.
     Под Новый Год папа принес домой большую картонную коробку с надписями на английском и еще какими-то странными значками – иероглифами. Боря закричал:
     - Ура! Наконец-то у нас появился свой компьютер!
     С этого дня наша жизнь круто изменилась. Теперь по вечерам папа с Борей сидели плечом к плечу возле зеленоватого экрана и с энтузиазмом стучали по клавишам, время от времени пускаясь в шумные споры и заглядывая в многочисленные книжки, разбросанные на письменном столе. Вскоре уже и я понимал приблизительное значение слов майкрософт, материнская плата, оперативная память, ДОС, Бейсик и тому подобное. Мне объяснили, что главное это научиться программировать, и тогда «сам черт тебе не брат». Втроем сидеть у компьютера было неудобно, но когда одно из двух мест было вакантным, его немедленно занимал я, так что через пару месяцев мог вполне уверенно напечатать три десятка слов по-английски, вызвать нужную мне игру и отформатировать диск. Последнюю операцию мне ни за что не хотели объяснять, но очень скоро я сам научился пользоваться нужными комбинациями слов и значков. Как-то незаметно до меня дошла логика программирования и уже весной я лихо составлял картинки и простенькие игры. Когда Боря начал писать программу для бухгалтерских расчетов, он поручил мне заполнять некоторые таблицы. Разбираясь в программе, я внес несколько усовершенствований, чем вызвал неописуемый восторг всего семейства. Опять по вечерам обеденный стол был завален деталями и инструментами. Уже не было нужды собирать компьютер, но в дыму паяльника появлялись различные «приставки, модемы и стабилизаторы напряжения». Незаметно я тоже втянулся в эту увлекательную работу, поначалу подавая детали, а позднее принимая участие в пайке и монтаже. В мае мы уже работали как слаженная бригада, хотя я и оставался в подмастерьях.
     Летом я не поехал с детским садом, потому что мы сняли дачу. Для переезда пришлось нанять грузовик, так как нужно было перевезти холодильник. Заодно упаковали все необходимое, и в начале июня все наше семейство перебралось в Александровскую, на Восьмую Линию. Родители сняли на первом этаже большого деревянного дома две комнаты с верандой. В одной спали они и я, в соседней Боря и Маня, а на веранде была кухня и столовая. Так как родители работали, то готовила в основном Маня, а мы с Борей приносили или привозили продукты, а также отвечали за воду, которую Боря таскал из колодца, стоявшего в центре нашего двора. Вода в нем была чистая и замечательно вкусная, как говорила мама. Из этого колодца набирали воду и некоторые наши соседи с Восьмой Линии. Продуктовый магазин был совсем недалеко, на улице Командиров. Обычно я сначала подъезжал на велосипеде и занимал очередь, а потом подъезжал Боря и по списку покупал все, что заказывала ему Маня, если конечно эти продукты были на полках. Иногда мой брат с утра уезжал в город и возвращался вечером с рюкзаком за плечами, полным разнообразными продуктами, которые я никогда не видел в александровском магазине. Как правило это случалось в конце недели, так как на выходные нужно было кормить всю нашу семью. На втором этаже нашего дома в небольшой комнате жила молодая пара с дочкой Леной, моей ровесницей. Лена была со мной одного роста, доброй, веселой белобрысой девочкой. У нее были чуть раскосые голубые глаза и мелкие бледные веснушки вокруг курносого носика. Мы с ней быстро подружились, а кроме того в нашу компанию включились Мила и Миша, внуки наших хозяев. Мила была чуть постарше нас, а Мишка чуть помладше. Наши хозяева жили в небольшой, одноэтажной бревенчатой избушке. Зимой они жили в большом доме, а летом, когда его занимали дачники, переезжали в избушку. У Мишки был такой же велосипед, как и у меня, а у Милы был «Орленок». Я научился катать Лену на раме, и мы разъезжали по Александровской веселой компанией. Правда, на Разлив нас сопровождал Боря со своими приятелями, а в Тарховский парк нам разрешали ездить только со взрослыми. У Бори сразу же появилась компания дачников и местных очень приятных, интеллигентных ребят. Во всяком случае, так говорила Маня. С взрослыми можно было переезжать Приморское шоссе и выбираться на широкий песчаный пляж Финского залива. Но там было очень мелко и, чтобы искупаться, нужно было довольно далеко идти по каменистому дну среди валунов и оставшихся после войны бетонных надолбов. На озере пляж был не такой большой, да и песка было мало, но зато почти сразу у берега дно уходило вниз, и можно было поплавать. Плавать я научился случайно прошлым летом, в один из родительских дней. Папа взял меня на залив, и мы зашли по пояс в воду. Сначала он меня придерживал, а я загребал руками и колотил ногами, потом как-то незаметно, он опустил руки, и я поплыл, сам того не осознавая. Повторив этот фокус несколько раз, я уже мог проплыть самостоятельно метров десять, так что на Разливе чувствовал себя опытным пловцом, хотя и побаивался забираться на глубину. В это лето я научился играть в шахматы. Борин приятель Валера иногда устраивал целые турниры. Он усаживал нас во дворе на длинной врытой в землю скамейке, на стульях перед каждым раскладывал шахматную доску и давал сеанс одновременной игры, отпуская шутки, кривляясь и показывая смешные фокусы с картами, камешками и шахматными фигурками. Нам это ужасно нравилось, и постепенно такие шахматные вечера стали привычными, а мы, «юные шахматные дарования», как дразнил нас Валера, незаметно втянулись в игру и начали показывать неплохие результаты. Во всяком случае, скоро мы могли вполне достойно играть с взрослыми обитателями дачи. С Валерой они обычно не играли, так как он был «разрядник», и просто громил их, что портило проигравшим настроение. Папа договорился с директором интерната, и мне разрешили играть на пианино в классе пения. В благодарность он отремонтировал им радиоузел. Школа интернат находилась недалеко от нашей дачи, и мы часто играли в теннис и волейбол на его территории. Летом в интернате почти не оставалось детей, а с теми, что жили там летом, мы быстро подружились.
     В июле и августе мы иногда выбирались в лес, тянувшийся за широким полем вдоль улицы Коробицыных. Так как нам не разрешали заходить далеко, то много грибов и ягод мы не собирали, но взрослые иногда приносили корзинки полные белых и бидончики малины. В одном из таких походов я упал, споткнувшись о корни большой сосны, и вскоре обнаружил, вернее почувствовал, что в под ногтем большого пальца сидит заноза. Дома я её аккуратно вытащил, но через пару дней палец распух и так болел, что пришлось пожаловаться маме. Та зашла к нашей хозяйке, работавшей в Тарховском санатории. Хозяйка туда позвонила и договорилась, что после обеда меня приведут в медкабинет. В санаторий меня провожал Боря. Пожилая медсестра проткнула нарыв, выпустила гной, смазала чем-то и перевязала мой сдувшийся палец. Мне стало нехорошо, и она поднесла к моему носу ватку с нашатырем. От резкого запаха в ушах зазвенело, и голова перестала кружиться. Посидев немного на скамейке возле медкабинета, мы отправились домой. Из-за низких туч на улице было сумрачно. Выйдя из ворот санатория и сделав несколько шагов по улице, мы наткнулись на трех подростков, ростом с моего брата, загородивших нам дорогу.
     - О! Еврейчики! Деньги есть? С каждого по полтиннику.
     - Е-еесть…Сейчас достану…
     Боря мгновенно преобразился в уже знакомого мне дворового дурачка и, нагнувшись, полез в карман брюк, одновременно оттолкнув меня назад так, что я чуть не упал. Внезапно он резко развернулся, и в воздухе вместе с его кулаком что-то сверкнуло. Крайний справа вскрикнул и согнулся пополам, держась за бок и медленно оседая на асфальт. Тут же Борина левая нога, описав полукруг, хлестко ударила по лицу стоявшего посередине просителя полтинников. Тот почти плашмя рухнул на дорогу. К счастью он не сильно ударился головой, хотя не смог сразу подняться. Третий от страха и неожиданности замер.
     - Отдохнете, ребятки и можете канать домой. И чтобы я вас в Александровской больше не видел. Советую пару деньков отлежаться, пока ребра срастутся, и голова пройдет.
     Боря взял меня за руку и повел в сторону поселка.
     - А чем это ты его ударил?
     Он вынул руку из кармана и показал стальное кольцо подшипника, полукругом охватившее пальцы.
     - Просто и очень практично. Саня, ты тихонько иди домой сам, а я вернусь и прослежу за этими придурками. Хорошо? Скажи маме, что я приятелей встретил и скоро вернусь.
     - Хорошо, не волнуйся, я дойду.
     - Я только гляну, где они живут, и сразу домой. Окей?
     - Окей.
     Я свернул на шоссе, ведущее к шалашу Ленина, потом повернул на Санаторную улицу. Было грустно и одиноко. Палец почти не болел, но зато болела голова, и было страшновато за Борю. Мама немного пошумела по поводу его отсутствия, но он скоро появился, и после рассказа о моей хирургической операции всё потихоньку успокоилось.
     Через несколько дней, когда поздним вечером мы с братом сидели верхом на лавке и играли в шахматы, к нам подсел Гошка Орленко из соседнего двора. Он был местным. Они тоже сдавали комнаты дачникам. Его мама Зина работала на железной дороге кассиром, а однорукий отчим Петя где-то что-то сторожил. Гошка был довольно здоровым, вполне добродушным парнем. Он даже сравнительно неплохо учился и на каникулах подрабатывал в совхозе, не забывая при этом помогать матери поливать и полоть грядки в больших теплицах, громоздившихся у них во дворе. Мама регулярно покупала у тети Зины свежие овощи и приправы. Гошка дружил с компанией из двух-трех спокойных, работящих парней, с которыми у Бори были неплохие приятельские отношения, хотя основное время он проводил со своими друзьями.
     - Слышь, Боря, тебя тарховские ищут. Собираются подловить.
     - Полуянов с Третьей Тарховской и его сосед Гаврюшкин? Так ты передай им, что зла на них не держу, а искать им меня не стоит. Простудятся, заболеют, родственников заразят. Сгореть могут от высокой температуры. У меня, конечно, есть друзья, что могут подлечить. Укол в задницу сделать и прочее, но ведь могут и лекарства перепутать.
     Боря внимательно посмотрел на Гошку так, что тот отвел глаза.
     - Ты чего, на понт берешь?
     - Какие уж тут понты, Гоша. Я просто не люблю, когда у еврейчиков деньги трясут. Я становлюсь злым евреем. И пугливым. А когда пугаюсь, то становлюсь очень опасным. И среди моих друзей достаточно таких пуганых евреев, армян, грузин и прочих чурок. Так что, будь добр, объясни своим приятелям, что они нарвались и им еще очень повезло. В следующий раз может не повезти.
     - Ну, ладно, ладно, уговорил. Передам. Не заводись. Ты хоть и еврей, но я тебя уважаю.
     - Спасибо, Гоша. Я тронут. Спасибо.
     Гошка подозрительно посмотрел на Борю, но тот почти добродушно улыбался и с каменным лицом небрежно пожал протянутую руку.
     - Борь, а это называется карате там, у санатория? Ты меня научишь приемам?
     - Научу. Только сначала ты должен начать делать зарядку и немножко бегать или играть в футбол. Ты слишком много сидишь. Завтра можно начать. Я дам тебе листочки с рисунками, и будешь разучивать движения. Потом отрабатывать. Идет?
     - Идет!
    
    
     За неделю до начала учебного года мы вернулись в город. Меня начали готовить к школе. Мама купила школьную форму, подкоротила брюки, что-то ушила в курточке, все тщательно отпарила и несколько раз на мне примерила. Форма сидела хорошо, но в зеркало я как обычно старался не смотреть. Боря не стал покупать новую форму, только «отпустил» брюки, сказав, что обновит гардероб в будущем году, когда пойдет в девятый класс. Вместо этого он где-то достал черные китайские кроссовки. В сухую погоду их можно не переодевать, а меня мама заставила завести сменные тапочки, которые я первое время носил с собой в специально сшитом мешочке. Это было неудобно, но Боря тихонько мне пообещал тоже купить кроссовки или спортивные тапочки. Одна пара у меня была для физкультуры, но в них почему-то не разрешалось ходить по школе. Папа подарил мне ранец, пенал и набор авторучек с карандашами. Первого сентября мама, я и Боря отправились в школу, для чего просто перешли Херсонскую улицу. Во дворе собралась огромная толпа детей, родителей и учителей. Боря быстренько помог нам найти по спискам «первый В» и исчез, а меня пристроили во второй ряд стоявшей с краю шеренги мальчиков и девочек в белых рубашках и белых передниках с цветами, портфелями и ранцами. Было очень шумно, гремела музыка, кто-то считал до пяти в микрофон, из групп старшеклассников доносился громкий смех. Потом к микрофону подошла полная высокая женщина и объявила, что сейчас будет выступать директор школы Юлия Павловна. Я почти ничего не видел, лишь краем глаза заметил, что директриса была маленькой худощавой и очень приятной женщиной. У нее были добрые глаза и спокойный голос. Потом выступили еще три человека, но я их не слушал, а разглядывал своих соседей, стараясь предугадать ход грядущих событий. С краю шеренги «первого В» стояла наша классная руководительница, но мне была видна только её спина, да и то только выше пояса. Наконец вдоль выстроившихся школьников высокий парень пронес на своем плече белокурую девочку с большим бантом на голове, судорожно встряхивавшую медный колокол, и нас повели по классам. Мы поднялись на второй этаж и прошли в конец коридора с зелеными стенами. В просторном классе были большие окна и маленькие парты. На стенах висели какие-то портреты в тонких рамках и плакаты. В углу стоял шкафчик со стеклянными дверцами, а на стене перед партами висела большая коричневая доска. Дети начали складывать цветы на учительский стол, и я последовал их примеру. Мы проходили в класс, а воспитательница указывала, куда садиться. Я оказался на предпоследней парте с высокой рыженькой девочкой. Мы не успели познакомиться, так как Мария Михайловна, наша классная, начала рассказывать о школе, о тех предметах, которые мы будем изучать, а я потихоньку погрузился в свои мысли, одновременно внимательно разглядывая своих одноклассников.
     - Поднимите руку, кто из вас умеет считать?
     Я почувствовал толчок в руку. Моя соседка прошипела:
     - Ты что, не умеешь считать?
     - Умею.
     - Тогда подними руку.
     Я поднял руку и огляделся. Почти над всеми головами торчали ладошки.
     - А кто из вас умеет читать?
     Количество ладошек явно уменьшилось.
     - А кто из вас умеет быстро читать? Не по слогам?
     Я поднял руку и увидел, что остался в весьма малочисленной компании. Соседка смотрела на меня, поджав губы, скорчив презрительную гримасу. Мария Михайловна вытянула в мою сторону руку и улыбнулась.
     - Встань мальчик. Как тебя зовут?
     - Саша.
     - А фамилия?
     - Фруман.
     По классу прошелестел шепоток.
     - Ну, давай попробуем почитать вот эту книжку.
     Мария Михайловна протянула мне тоненькую, раскрытую посередине книжку. Шрифт на открытой странице был крупный, и я вслух быстро все прочитал. Это была какая-то незнакомая сказка про хитрого зайца. Сказка мне не понравилась, так как показалась слишком глупой. В классе воцарилась гробовая тишина.
     - Молодец Сашенька. А кто еще может так читать?
     Две девочки неуверенно подняли руки. По просьбе классной они по очереди, немного запинаясь, прочитали по нескольку строк из той же книжки. Я запомнил, что одну из них звали Катя, а вторую Даша. Потом нас проверили по имени и фамилии и начали рассаживать. Я оказался на третьей парте центральной колонки рядом с Дашей. Даша была очень красивой девочкой с темно-русыми волосами, заплетенными в косички с большими розоватыми бантами. Она аккуратно разложила перед собой карандаши, ручку, букварь и тетрадку, ни разу не взглянув на меня. Тут как раз прозвенел звонок, но Мария Михайловна не выпустила нас из класса. Она что-то писала в большой книге, а мы тихонько переговаривались. Я узнал несколько ребят из моего детского сада, и мы рассказывали друг другу о своих летних приключениях, правда я больше молчал и слушал. Внезапно дверь класса открылась, и в ней показался мой брат.
     - Здрасьте, Мария Михайловна! А где мой братец?
     - Здравствуй Боренька. Саша перед тобой.
     - Я на минутку.
     Он протянул мне бумажный пакетик из-под сахарного песка.
     - Проголодаешься – перекусишь. Только потом обязательно запей водой. В коридоре есть краники. Мы там возимся, и я боюсь, что бутерброды помнутся. Положи их лучше себе в ранец. Ну, как тебе здесь?
     Боря выпрямился и внимательно оглядел моих одноклассников.
     - Публика вполне приличная. Желаю всем успехов!
     Он поклонился Марии Михайловне и, еще раз оглянувшись на класс, стремительно удалился.
     Я быстро привык к новой жизни. Вообще-то на уроках мне было нечего делать. В дневнике были одни пятерки, домашнее задание я выполнял за считанные минуты, а в остальное время играл на компьютере, читал, играл на рояле или гулял. У мамы на работе была прекрасная, по её словам, библиотека и она регулярно приносила нам с Борей книги. В параллельном классе учился сын Елизаветы Павловны, Антошка, и с ним мы бегали иногда на переменках, а в классе у меня не было настоящих друзей. Так несколько приятелей. Соседка Даша тоже училась на одни пятерки, но со мной почти не разговаривала, а однажды её мама пожаловалась моей на то, что я на уроке толкаю Дашу и «мешаю учиться». Я очень удивился, но пообещал, что вообще буду держаться от нее подальше. Как-то после уроков мы возвращались домой. Многие из нашего класса, в том числе и Даша, жили в соседних домах в Перекупном переулке. Мы шли гурьбой. Было солнечно и весело. Я время от времени выскакивал вперед и прыгал на одной ноге. Вдруг Даша сощурилась и, презрительно оттопырив губу, громко и зло сказала: «У, поганый еврей!» От неожиданности я никак не отреагировал, а вечером рассказал об этом брату. Тот упершись руками в колени долго молчал, а потом тихо произнес:
     - Плюнь и разотри. Самое лучшее – не обращать на эту сучку внимание. Пусть она для тебя исчезнет.
     Надо признаться, что эта история меня не очень глубоко задела, так как я не испытывал к своей соседке никаких нежных чувств, хотя понимал, что она очень красивая девочка. Засыпая, я думал о Людочке Донецкой из детского сада. Людочка была меня на год младше. У неё была нежная смуглая кожа, черные вьющиеся волосы и печальные темно-карие глаза. Один раз мы с ней даже поцеловались, когда прощались, уезжая с дачи в Комарово. Одно воспоминание о ее пухлых, красиво очерченных губах, затмевало кукольную красоту Даши, поэтому для меня не составляло труда последовать Бориному совету.
     Большую часть времени мы проводили в классе, только на физкультуру и пение нас выводили парами после звонка. Это делали видимо для того, чтобы в коридоре нас не сшибли старшеклассники, носившиеся на переменках по всей школе. В большой комнате, где проходили уроки пения, у стены в углу стояло черное пианино, а нас рассаживали на скамейки напротив. Учительница пения Клавдия Викторовна была высокой, худощавой и очень строгой. Песни, которые мы пели на первых уроках, я хорошо знал и тихонько подпевал, стараясь не выделяться из общего нестройного хора. На вопрос, кто из нас занимается музыкой, промолчал, отвернувшись к большому квадратному окну. Оказалось, что человек пять учились играть на фортепьяно, а маленький рыжий мальчик занимался в районном клубе на домбре. Через примерно два месяца на одном из уроков пения Клавдия Викторовна строго спросила меня, почему я так тихо пою. Вдруг мой приятель по детскому саду Вовка Цыганов громко заявил:
     - Да это Сашка Фруман! Он и на пианино играет и поет как Робертино Лоретти! Лучше всех!
     Тонкие брови учительницы поднялись вверх, и она велела мне выйти из-за рядов скамеек.
     - Ты можешь играть и петь?
     - Лучше только петь.
     - Хорошо. Что ты нам споешь «как Робертино»?
     - Можно Санту Лючию.
     - Наверное, по-итальянски?
     Я молча кивнул и натолкнулся на какой-то странный взгляд бабы Клавы, как я её мысленно называл. Она ничего не сказала, села за пианино и сыграла вступление. Какое-то неприятное волнение помешало мне вовремя вступить.
     - Ну, Шаляпин, будем петь или как?
     - Можно еще раз?
     - Еще раз можно.
     Я посмотрел в окно, быстро успокоился и на этот раз вступил вовремя. Аккомпанемент бабы Клавы по сравнению с Сато бы никудышным, но это мне не мешало. Воцарившаяся в классе гробовая тишина только придавала силы. Когда я закончил и взглянул на нашу учительницу, то чуть не испугался, такое у нее было выражение лица. Через несколько секунд все ребята захлопали. Только моя соседка по парте сидела красная, вцепившись руками в скамейку. Мне даже стало смешно.
     - Ну, а русские народные песни ты знаешь?
     - Знаю.
     - Например.
     - «Русское поле».
     Клава как-то странно рассмеялась.
     - Если это русская народная песня, то Ян Френкель вологодский гусляр. Хочешь сам аккомпанировать?
     Я молча кивнул. Она уступила мне место, и я взгромоздился на стул. Едва доставая до педалей, взял насколько аккордов и грустно вздохнул.
     - Вживаешься в образ?
     - Ага.
     Слегка ехидный тон училки меня не смутил. Как всегда выручило окно с белесым осенним небом. Песня мне очень нравилась, и нужно было сосредоточиться. Когда я замолчал и взглянул на притихший класс, то заметил, что две девочки вытирали слезы, и даже некоторые мальчишки неестественно тяжело дышали, уставившись в пол. Никто не хлопал. Клава взяла классный журнал и что-то в нем записала.
     - Дай дневник, Фруман.
     Вернувшись на место и открыв его, я увидел в клеточке напротив «пение» жирную пятерку с плюсом.
    
    
    
     Вскоре после начала занятий Боря разбудил меня рано утром.
     - Ты хотел заниматься карате? Да? Тогда вставай!
     Родителей в комнате не было. Папа уже ушел на работу, а мама была на кухне. Я достал свой новый спортивный костюм, тапочки, и мы спустились во двор. Боря повел меня в Овсяниковский сад. Мне он велел тихонько бежать по дорожке, а сам тем же маршрутом убежал вперед. Вскоре он меня догнал и повел на спортивную площадку, затянутую высокой металлической сеткой. Мы начали делать разные упражнения, потом кидали кирпичи, валявшиеся по всей площадке, потом опять немного побегали и пошли домой. С этого дня каждое утро начиналось с зарядки и тренировки. Через пару недель я уже мог махать ногами и молотить воздух кулаками, шумно выдыхая воздух. В дождливые дни я делал зарядку дома, размахивая маленькими гантелями и расхаживая по комнате на корточках. Изредка меня приглашали в гости к Аветисянам. Сато часто болела, и наши занятия прекратились. Во время последнего урока она сказала, что у меня какая-то особая природная постановка голоса и мне не нужно его особенно развивать, а просто беречь, не простужаться и заниматься музыкой. В первую очередь игрой на фортепьяно. Боря продолжал регулярно к ним ходить, а несколько раз, бегая по Овсяниковскому саду с ребятами, я видел, как он шел куда-то вместе с Леной. Они смеялись и даже целовались. Я про себя решил, что это тайна и родителям ничего не сказал. За лето мой брат очень вырос и поправился. Он стал выше Лены, хотя та была его на два года старше. По воскресеньям мы с мамой и папой ездили за город, а иногда ходили в музей. Боря в воскресные дни исчезал из дома довольно рано утром и появлялся только после обеда. Сначала мама сердилась и волновалась, но потом привыкла и только хмурилась, когда он голодный в одиночестве набрасывался на воскресный обед.
     В одну из ноябрьских суббот Боря объявил, что хочет взять меня на прогулку в центр города, показать Петропавловскую крепость. Родители собирались к кому-то в гости далеко в новый район, поэтому даже обрадовались, что им не нужно будет меня тащить с собой. Утром мы оделись потеплее и отправились на метро в центр. Выйдя из небольшого круглого здания станции, пошли через парк и мост в ворота крепости. Обойдя крепость, осмотрев высокий собор изнутри и снаружи, мы сели на скамейку в безлюдном, тенистом месте возле стены. Я уже стал замерзать, когда к нам подсел пожилой, красиво одетый человек. Упершись руками о скамейку, он как бы в сторону что-то произнес по-английски. Боря, также глядя куда-то в сторону, что-то ответил и, вынув руки из карманов, опустил их на скамейку. Я заметил, что он что-то взял и положил себе в карман куртки. Потом человек поднялся и неспеша ушел, а спустя некоторое время мы последовали за ним, но описав небольшой круг, вернулись и вышли с другой стороны крепости. Было прохладно, но на освещенной солнцем дорожке я быстро согрелся. Там мы сели на троллейбус, доехали до центра и спустились в метро. В моей голове роились вопросы, но я решил подождать развития событий. Развития никакого не последовало. Вечером мы с братом отправились к Аветисянам. Арам Иванович был в прекрасном настроении, много шутил и смеялся. Он с Борей ненадолго уединился в кабинете, а потом широким жестом пригласил всех к столу. Тетя Сато усадила меня рядом с собой и как всегда терпеливо и ласково учила, как управляться с вилкой и ножом. Было очень уютно и весело. Справившись с основным блюдом и ожидая, пока Лена и Боря принесут десерт, я начал рассказывать об утреннем путешествии в Петропавловскую крепость, об огромном соборе и нашей встрече с красиво одетым человеком. Когда я описал его короткое общение с Борей, Сато вдруг подняла брови, сердито взглянула на мужа и быстро заговорила по-армянски. Тот смущенно улыбался и молчал. Когда в комнате появились ребята, она продолжила по-русски.
     - Хватит! И тебе и мне и Лене! Уже можно остановиться!
     - Борька, а тебе тоже хватит?
     Боря, глядя в тарелку, как-то смущенно пожал плечами.
     - Вот видишь! Борьке еще не хватит.
     - Перестань! Это не шутки, и ты все прекрасно понимаешь! А с Сашей чтобы это было в последний раз! Обещайте мне. Оба!
     - Обещаем, обещаем. Мир!
     Арам Иванович добавил еще что-то по-армянски и, переглядываясь с Борей, взялся за десерт.
     Все шло своим чередом, если не считать пьяных скандалов, которые устраивал наш сосед Андрей, муж Нинки, живший с трехлетним сыном Гариком и Нинкиной мамой тетей Дусей. Трезвым Андрей был добрым и тихим, но когда выпивал, бросался избивать своих женщин. Тогда они либо убегали из дома вместе с Гариком, либо прятались у нас. Как-то ночью я проснулся и обнаружил их у себя под кроватью, а из первой комнаты доносились крики препирательств папы с Андреем. В одну из таких ночей мы вызвали милицию и его забрали. Обещали, что продержат минимум десять суток, но уже через час в парадную дверь раздался стук. Никто из соседей не вышел открывать, тогда после минутного грохота Андрюха выбил нижнюю часть двери, вполз в квартиру, зашел в комнату и заснул. Нинка с тетей Дусей и сыном ушли ночевать к знакомым. Иногда напивался другой сосед, дядя Сережа, но скандалы он не устраивал. Просто утром можно было споткнуться о его маленький, упругий живот, когда он спал на полу в коридоре. Отцы Танечки и Полинки пили мало. Во всяком случае, они не дебоширили. Дядя Петя, Танин папа работал на заводе и всегда выглядел очень сердитым и усталым. Дядя Леня, отец Полинки и Васи работал геодезистом и часто уезжал на несколько дней «в поле». Мне он казался очень высоким, красивым и добрым. Со своей женой Лилей и старшей очень красивой дочерью Людой они жили в угловой семиметровой комнатке. Вечером по ней было невозможно пройти, так все было занято кроватями и раскладушками.
     К школе я привык, а Марию Михайловну очень полюбил. В моем дневнике были одни пятерки, и в конце каждой четверти мои родители получали письмо с благодарностью. Боря учился без троек, но особенно не напрягался. По его словам «он знал, что нужно делать». С одноклассниками у меня не было конфликтов. На переменках я старался не уходить с нашего «первоклассного» этажа, лишь однажды, перед уроком пения, кабинет которого находился на другом этаже, мне пришлось зайти в туалет, где обитали старшеклассники. Двое их них стояли у окна и курили, пряча сигареты в кулаках. Они были высокими, даже выше моего брата. Когда я уже собрался выйти, один из них подхватил меня под мышки, слегка подбросил, потом, поставив на пол, смеясь, поддал коленкой. Удар был не очень сильный, но через некоторое время я почувствовал тянущую боль пониже спины, и мне пришлось немного прихрамывать, чтобы она была слабее. В тот день мы с Борей возвращались со школы вместе. Заметив, что я прихрамываю, он выпытал у меня всю историю с туалетом на третьем этаже и потребовал описание парня.
     - А! Я его знаю! Это Ленька Фионин из десятого «б». Он нормальный парень, но не всегда соображает, что делает. Ладно, завтра мы это дело разрулим.
     На следующий день на первой большой перемене, когда я жевал бутерброд с ветчиной, в класс заглянул Боря и поманил меня. Я вышел и наткнулся на группу из Бориных приятелей. Посередине стоял мой вчерашний обидчик. У него было смущенное, даже несколько испуганное лицо. Он присел передо мной на корточки, положил руку мне на плечо и заглянул в глаза.
     - Ну, ты прости. Не рассчитал. Я и не знал, что ты Борькин братан. Прощаешь? Мир?
     - Прощаю, мир.
     Он протянул мне широкую ладонь, по которой я с размаху хлопнул. Боря обнял меня за плечи и подтолкнул обратно в класс.
     - Все в порядке.Отдыхай.
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| | |