Евград
Город творчества


Рейтинг@Mail.ru

Григорий  Добрушин

Поющая обезъяна (часть 3-2)

    Забрав у неё сумку и сетку, я пошел к лестнице, но, обернувшись, понял, что самостоятельно училка не сможет даже выйти из школы. Подхватив её под руку, мне удалось добраться до тротуара и прислонить к столбу. На простертую с авоськой руку возле нас остановились Жигули.
     - Куда надо?
     - Нина Ильинична, вам куда надо?
     - Проспект Славы. Почти сразу после моста.
     Я посадил её на заднее сидение, прижав сумкой и авоськой, а сам сел рядом с водителем. Уточнив номер дома, водитель вырулил на дорогу.
     - Что с ней?
     - Не знаю. Говорит, что плохо себя чувствует.
     - Да она просто пьяная. В хлам.
     - Но я не чувствую запах водки.
     - Зато я хорошо чувствую запах одеколона. Как бы она мне машину не заблевала.
     Тут до меня дошло, что означал этот странный сладковатый запах, часто сопровождавший её появление в классе.
    
    
     До места мы доехали минут за пятнадцать. Пришлось забрать у литераторши сумку и достать из нее кошелек. Расплатившись с презрительно улыбавшимся шофером, я вытащил свою подопечную из машины, повесил на плечо свою и её сумки вместе с авоськой и буквально поволок к двери. Один из двух лифтов был внизу, и мы поднялись на четвертый этаж. Прислонив Ильиничну к стенке, достал из сумки ключи и открыл замок.
     - Ой, Саша, мне плохо! Не уходи! Помоги ради бога.
     Когда мы очутились в коридоре, и за мной закрылась дверь, она опустилась на коврик и вылила на пол желтый фонтан.
     - О, черт!
     Перескочив через лужу, я забежал в первую комнату и, бросив сумки с авоськой на диван, вернулся на место «аварии». Подхватив училку под мышки, поднял и потащил в ванную. К счастью там оказался стул, на который удалось её водрузить. Достав из-под раковины пластмассовый тазик, ведро и тряпку, почувствовал, что «готов к труду и обороне». Подобные ситуации случались, когда мама была на работе, и мне приходилось ухаживать за отцом. Стараясь не дышать, быстро ликвидировал коридорную лужу и вернулся к Нине.
     - Дать воды?
     Она молча кивнула.
     На кухне царил неживописный беспорядок, но на заваленном грязной посудой столе красовался стеклянный кувшин с вполне приличным количеством воды. Найдя в шкафчике чистый стакан, отправился в ванную. После пары глотков у Нины опять началась рвота, и стало ясно, что ей нужно мыться и переодеваться.
     - У вас есть халат?
     - Да. Висит в шкафу.
     - Вы пока раздевайтесь и залезайте в ванну, а я принесу полотенце и халат.
     Перед тем, как выйти из ванной, я настроил душ, закрыл слив и расправил полиэтиленовую занавеску. В полированном платяном шкафу был относительный порядок, и я без труда нашел розовый банный халат и большое махровое полотенце. Приоткрыв дверь ванной, обнаружил, что ничего не изменилось. Моя подопечная сидела, опустив голову на запачканное платье, безуспешно пытаясь его расстегнуть.
     - Прости, Саша. Помоги мне раздеться.
     Я снял с неё очки и, с трудом сдерживая рвотные позывы, начал расстегивать платье. Осторожно подняв её со стула, быстро закончил всю операцию, внимательно следя, чтобы моя училка не упала на край раковины. У неё оказалась приятная, чуть полноватая фигура с ослепительно белой кожей. Благополучно переправив Нину в ванну и усадив в горячую воду, дал ей в руки лейку душа и флакон шампуни. Пока она задумчиво орошала себя, быстро собрал её вещи в таз и залил теплой водой, добавив немного стирального порошка. Слегка дребезжащий вентилятор постепенно вытягивал тошнотворный запашок. Заглянув за занавеску, я обнаружил, что первоначальная картина не изменилась. Только воды в ванной стало больше. Сняв с гвоздика мочалку и забрав из задумчивых рук шампунь, принялся за дело. В этом у меня тоже были навыки, хотя мыть женщину мне еще не приходилось.
     - Саша! Здесь жарко. Разденься, а то тебе тоже будет плохо.
     Я был тронут такой заботой, тем более, что и в самом деле начал «промокать» и изнутри и снаружи. Оставшись в одних трусах, вполне успешно завершал свой тимуровский подвиг, когда почувствовал сумасшедшее возбуждение. Моя почти протрезвевшая учительница, несмотря на отсутствие очков, тоже это заметила Она осторожно вышла из ванной, повернулась ко мне, внезапно быстро сняла с меня трусы и, повернувшись, оперлась на раковину. Через мгновение я почувствовал как её рука, скользнув между моими ногами, обхватила окостеневший член. Дальнейшее происходило в нарастающем темпе, сначала судорожно, а потом все спокойнее и мощнее. Неизвестно, сколько времени это продолжалось, но после очередных судорог и громких всхлипываний, Нина вдруг медленно опустилась на резиновый напольный коврик и покачала головой.
     - Все. Больше не могу. Господи, я уже забыла, что это такое. Спасибо. Теперь меня можно сажать за совращение несовершеннолетних.
     - Мне уже шестнадцать.
     - Все равно это полная аморалка. Я совсем сошла с ума. Дай мне халат.
     Она встала, надела халат и повернулась. По её щекам градом катились слезы. Мне стало не по себе. Стал понятным смысл выражения « сердце сжалось от жалости». Выйдя из ванной, Нина легла навзничь на диван и закрыла лицо руками. Я пошел на кухню и начал наводить порядок. Разбирая содержимое шкафчика, обнаружил два флакона тройного одеколона. Недолго думая, засунул их в свою сумку. Расставляя последние тарелки, вдруг почувствовал, что еще немного и упаду в голодный обморок. К счастью в холодильнике оказалась бутылка молока, батон и десятка полтора яиц. В шкафчике удалось откопать банку растворимого кофе и сахарницу. Через пятнадцать минут горячие гренки аккуратно опускались в мой страждущий желудок. Когда на керамической тарелке остались три из них, я без особой надежды на успех позвал Нину. Неожиданно она появилась в дверях кухни и медленно опустилась на табуретку.
     - Тебе кофе с сахаром?
     - Без.
     - Может быть, я пойду?
     - Не уходи, ради бога. Я боюсь оставаться одна. Только, вот, у меня ничего нет. Нужно что-то купить на ужин.
     - Ладно. Сейчас позвоню маме и схожу в гастроном.
     - А ты знаешь, где это?
     - Да я же живу рядом. На Софийской.
     - Телефон возле дивана.
     - Я видел.
    
    
    
     Маме я сказал, что возле школы очень пожилой женщине стало очень плохо, и мне пришлось проводить её домой на такси, а сейчас я должен сбегать для неё в магазин и аптеку. Вернувшись на кухню и убирая со стола, услышал за своей спиной:
     - Очень пожилая женщина тебе очень благодарна.
     Нина опять плакала, на этот раз прерывисто всхлипывая. Подвинув к ней свою табуретку, я обнял её за плечи и неожиданно для себя стал целовать. В жизни не испытывал ни к кому такой нежности и сочувствия.
     - Ну, прости, Ниночка. Это для конспирации. Чем меньше мать знает, тем лучше. Тебе я тоже очень благодарен. Где-то читал, что женщин, делающих из мальчиков мужчин, хранят ангелы. Так что ты теперь пользуешься особым покровительством.
     - За такое покровительство в тюрьму можно сесть.
     - А мы не будем давать объявление в газету. Меня в болтливости еще никто не упрекал. Кто догадается – пусть завидует. Да и время сейчас другое. Перестройка, балаган, никому ни до чего нет дела.
    
    
     Пока Нина писала список, я вытащил из своей сумки книжки и тетрадки, закрыв парой листочков флаконы «Тройного».
     - Вот возьми список, деньги и авоську. А зачем тебе сумка?
     - Она большая и удобная. Дай взглянуть на список. О кей! Все понятно. Я пошел.
     На лестничной клетке я выбросил флаконы в мусоропровод и, не дожидаясь лифта, сбежал вниз по грязноватым ступенькам. Обозрев в гастрономе полупустые полки, переглянулся с продавцом мясного отдела и дождался, когда тот освободится от продажи пожелтевших костей. Встретившись со мной взглядом, он кивнул головой и покрутил в воздухе пальцем. Я вышел из магазина, обогнул его, притворно безразлично оглядываясь и зигзагообразно прохаживаясь, заскочил в черный провал заднего входа между ящиками и мусорными баками. Слева и справа зияли двери кладовых, в одной из которых меня уже поджидал знакомый мясник. После нашего переезда Боря заключил с ним взаимовыгодный договор, который почти неукоснительно соблюдался обеими сторонами. Мама об этом только смутно догадывалась, так как на её попечении был молочный магазин и булочная.
     - Что нужно, Санек?
     Я перечислил все, что было в списке, прибавив от себя то, что по моему разумению должно находиться в кухонном шкафчике и холодильнике.
     - Давай сумку.
     Мясник Сережа кивнул околпаченной головой и скрылся в одной из соседних кладовок. Минут через десять он вернулся с раздувшейся сумкой. Я достал из потайного кармана тридцать долларов.
     - А на рубли можно кое-что добавить? Крупы, например?
     - Можно. Есть макароны, рис и перловка. Сейчас посмотрю, может быть осталась гречка. Могу дать пакет неплохой картошки. А ты дотащишь?
     - Обижаешь, начальник.
     - Да, ты здоровый вымахал.
    
    
     На мой звонок дверь довольно долго не открывалась. Наконец на пороге появилась немного смущенная и покрасневшая Нина. Она засуетилась, принимая пакеты, банки и баночки, быстро расставляя их в холодильник и шкафчик. Я успел заметить, что в шкафчике опять царил беспорядок.
     - Ты искала одеколон? Я его выбросил. Уже тянет опохмелиться?
     - Нет. Я просто хотела посмотреть. На завтра.
     - Завтра не будет. Ненавижу алкашей. Смертельно.
     - Хочешь сказать, что можешь меня убить? Я подобное уже слышала. От мужа. К сожалению еще жива.
     От осознания бесполезности этого разговора в голове крутилась отупляющая муть. Горло сжала неожиданная спазма, и, чтобы успокоиться, пришлось прикрыть глаза и отвернуться к окну. Вдруг я почувствовал, что Нинины руки обнимают меня за талию, а её голова ложится мне между лопаток.
     - Знаешь, я никому никогда этого не обещала. Не было сил. Сейчас попробую. Только не оставляй меня. Дальше уже некуда падать. Пойду, прилягу. Отлежусь и приготовлю ужин. Обед буду готовить завтра. Завтра ведь воскресенье?
     - Воскресенье. И начало каникул.
     - Слава богу. А ты посмотри пока телевизор или книжки полистай. Только не уходи.
     - Мне нужно подскочить домой на час-полтора. Маму подготовить и кое-что сделать. У тебя есть запасные ключи?
     - Возьми в ящичке тумбочки. Подожди, пока я засну.
     - Ладно.
     Все это напоминало общение с пятилетним ребенком, а не с тридцатилетней женщиной. Картину дополняли большие карие глаза, близоруко и беспомощно смотревшие сквозь меня расширенными зрачками. Я укрыл её шерстяным одеялом и уселся на стуле с подлокотниками, вооружившись хрестоматией русской поэзии девятнадцатого века. Через минут десять с дивана донеслось ровное дыхание, и я, подхватив сумку, выскользнул за порог. На улице похолодало и начал накрапывать осенний дождик, так что пришлось добирать до дома бодрой рысцой. Маме я вручил кое-что из полученных от Сергея товаров, так что лишних вопросов не последовало. Перекусив и поговорив по телефону с Борей, я объявил, что ухожу ночевать к своей новой подруге. Мама от неожиданности остолбенела, чуть не выронив из рук заварной чайник.
     - Когда ты успел завести подругу?
     - На днях. Очень приятная, интеллигентная девушка.
     - Сколько лет этой приятной девушке?
     - Она немного старше меня.
     - Обучает тебя искусству любви. «Учительница». Понятно. Не рано ли?
     - Я не знаю. Видимо, время пришло.
     - Там есть телефон?
     - Есть. Я не помню номер, но оттуда перезвоню.
     - Ты не помнишь номер? Не морочь голову. Скажи честно – мне можно не волноваться? А то ведь твоего брата мне хватает выше головы!
     - Честное слово, мамуля, все нормально. Могу поклясться на справочнике по физике.
    
    
     Когда я вернулся на проспект Славы, Нина еще спала. Полистав книжки, решил приготовить ужин. Памятуя уроки тети Мани, рассыпал на столе гречку и аккуратно её перебрал. Когда стол был уже накрыт, включая банку сметаны и клубничное варенье, в проеме двери появилась заспанная Нина.
     - Ты и кашу умеешь варить?
     - Я умею почти все и знаю почти все. Привыкайте, дорогая Нина Ильинична. Такой уж вам достался ученик. Но кое в чем, как вы могли заметить, я еще букварь.
     - Если так пойдет, то скоро букварь превратится в большой толковый словарь.
     - Учиться я обожаю. Тут я почти гений.
     - От скромности ты не умрешь.
     - Скромность – мать всех пороков. По-моему это из перлов господина Менделеева. Ты с чем будешь кашу? Со сметаной или вареньем?
    
    
     Вечером в полной тишине мы почти синхронно разделись и молча сплелись на широкой тахте. Заснуть удалось только часа в два ночи. Неделя каникул превратилась в медовую. Дома я появлялся каждый день, но ненадолго. Как правило, после походов за продуктами. Мама поначалу обижалась, но вскоре привыкла. По вечерам она звонила на Нинин телефон, но трубку всегда брал я, заранее присоединив к нему самодельный определитель номера. На все просьбы познакомить её с моей девушкой я отвечал уклончиво и многосложно. В конце концов ей это надоело, и она перестала меня теребить. Пару раз мне удалось повидаться с Борей, и он передал мне очередную порцию «материальной поддержки» в том числе и валютной. Для дома, для семьи и для меня лично.
    
    
     Как-то вечером, зайдя случайно в спальню отсутствовавших детей, я обнаружил на стене запыленную шестиструнную гитару. В книжном шкафу откопался самоучитель игры, и, приведя гитару в порядок, я начал стремительно овладевать азами карьеры аккомпаниатора, выучивая основные аккорды и мурлыкая себе под нос сольные партии. Через пару дней мы с Ниной уютно устроились у выключенного телеящика, и я предложил ей оценить мои вокально-инструментальные достижения. Три романса я мог исполнять достаточно сносно. Мой «поломанный» голос вполне окреп, но проверить его новые свойства ранее не удавалось. Не обращая внимания на скептическую улыбку нежно любимой училки, я начал «Целую ночь соловей нам насвистывал…». Потом также, не отрывая глаз от струн, спел еще два своих любимых романса и взглянул на Нину. Из её незащищенных очками глаз градом катились слезы. Положив гитару на диван, я бросился к ней.
     - Ну, ты и рева-корова. Все хорошо. Все нормально. Что случилось?
     - Это от неожиданности. Я не знала, что ты так поешь.
     - Ты не знала, что меня зовут Поющей Обезьяной? С детского сада.
     - Какая же ты обезьяна? Что за ерунда! Или ты кокетничаешь, или давно не смотрелся в зеркало.
     Насмешливо улыбаясь, я подошел к трюмо и внимательно вгляделся в отражение. Отросшие волосы напрочь закрывали мои легендарные уши. Лицо как-то вытянулось и потеряло свою характерную форму физиономии шимпанзе. Чудны дела твои, господи!
     - Саня! А ты не хочешь поехать за город?
     - Хочу. Но я не думаю, что нам нужно где-то светиться. Мне-то все равно, но у тебя могут быть большие неприятности.
     - А почему тебе все равно?
     - Я привык к мерзостям общественного мнения. Плевать на него хотел. Но для тебя все это может обернуться сама понимаешь чем. Вся королевская мразь поднимется. Так что давай пока потерпим, а потом что-нибудь придумаем.
     - Что ты имеешь в виду?
     - Ну, предположим, ты организуешь литературный кружок, и мы будем выезжать за город, ходить по театрам, музеям.
     - Ты же знаешь, как ко мне относятся. Кто в этот кружок запишется?
     - Начни готовиться к урокам. Ты ведь на уроках через раз пургу несешь. Наладь дисциплину, возьми детишек за горло. Сразу зауважают, и народ к вам потянется, дорогая Нина Ильинична. Начни прямо сейчас. Мне тоже нужно позаниматься. Я сбегаю домой, кое-что сделаю на компе, заберу книжки, тетрадки и вернусь.
     - Ты это серьезно?
     - Абсолютно. Будь хорошей девочкой и садись за стол заниматься, а мне приготовь стол на кухне. Хочешь выбраться из этого мрака, слушайся меня. Кстати, я тебя научу, как усмирять чересчур активных придурков.
     - О, господи! Яйца курицу учат!
     - Яйцо. Но очень крутое.
     - Да уж…
     - Все. Я пошел.
     Прежде, чем захлопнуть дверь, я её обнял, нежно поцеловал и внимательно посмотрел в безнадежно близорукие глаза.
     - Я тебя люблю. Пока!
     К моему удивлению, вернувшись через три часа, я застал вполне рабочую обстановку. Сделав вид, что не нахожу в этом ничего особенного, прошел на кухню и, разложив книжки, начал заниматься.
    
    
     Осень накатывала холодными дождями и мокрым снегом. Иногда выскакивало солнышко, но облака не давали ему разгуляться, и оно снова надолго исчезало за их пышнотелыми серыми массами. Учеба тянулась довольно однообразно. Нина заметно изменила свою манеру поведения и преподавания, чем я безмерно гордился. Уроки стали вполне содержательными, и, выгнав несколько раз наших записных наглецов, ей удалось наладить сносную дисциплину. Пару раз в неделю, не считая субботы, я оставался у неё ночевать, и все было замечательно вплоть до декабря. До того момента, когда я, зайдя после уроков в кабинет литературы, не почувствовал знакомый запах одеколона. Кроме нас в кабинете никого не было, и пузырек тройного мгновенно перекочевал из Нининой сумки в мой карман. Кровь буквально ударила в голову от желания вбить эту стекляшку ей в голову. От нахлынувшей ярости мне самому стало страшно.
     - Ты что, с ума сошла? Что случилось? Ведь все вроде бы наладилось?
     Нина вдруг тяжело опустилась на стул и закрыла лицо руками.
     - Я беременна. Аборт делать поздно. Не уследила.
     - Тем более пить нельзя.
     - Ну, почитай мне нотации.
     - Прости.
     Постепенно до меня стал доходить смысл происходящего. К горлу подступила тошнота.
     - Пошли домой.
     Я подал Нине пальто и мы, как роботы один за другим зашагали по коридору. Не проронив ни слова, доехали до её дома, пообедали, вымыли посуду и замерли напротив друг друга за кухонным столом.
     - Придется рожать. И это в такое дикое время!
     - Я тебе буду помогать.
     - Чем? Как?
     - Деньгами во всяком случае. Мой брат открывает кооператив и берет меня к себе.
     - Что ты там будешь делать, ребенок?
     - Собирать и продавать персоналки.
     - Какие персоналки?
     - Персональные компьютеры. Да я уже два года как работаю на заводе. Правда, три дня назад уволился.
     - По-моему все это детские глупости.
     - Посмотрим. Через месяц будет ясно пойдет дело или нет. Даже если нет, работу я всегда найду.
     - Тебе учиться надо.
     - И учиться буду. За меня не волнуйся.
    
    
    
     Мастерскую Боря оборудовал в трехкомнатной кооперативной квартире, которую он купил за смешные по его словам деньги у репатриировавших в Израиль пенсионеров. Квартира находилась на Будапештской на четвертом этаже кооперативного точечного дома. В двух комнатах был склад, в третьей сборочный цех. Мы начали работать через четыре дня после получения Борей ключей. Мы – это я, Боря и худенький еврейский парнишка, Артур, выпускник радиополитехникума, комиссованный из армии. В ураганном темпе начали собирать 286-е персоналки, упаковывать в картонные коробки в комплекте с черно-белыми мониторами. Боря с Артуром работали с утра, я сменял их после обеда и продолжал колдовать в гордом одиночестве до девяти вечера, когда в мастерской снова появлялся Боря в сопровождении грузчиков. Они забирали коробки и грузили их в фургончик. Каждую неделю он выдавал нам с Артуром заработок в долларах. Сумма почти равнялась трехмесячной заводской зарплате. Через месяц Боря попросил меня устанавливать на готовые компы кое-какое программное обеспечение по заранее оговоренному списку. Это дало нам прибавку к зарплате и дополнительные заказы. Единственным, но большим минусом во всем этом предприятии была моя усталость и нехватка времени для занятий. Я меньше бывал дома и редко появлялся у Нины. Так как возвращаться приходилось поздно, пришлось брать с собой браунинг и по дороге домой перекладывать его на всякий случай из ножной кобуры в карман куртки, но обычно брат подвозил меня домой на своей «девятке». Утром в мастерскую завозили новые комплектующие и мониторы. Иногда после обеда Боря сам поднимал на лифте несколько больших коробок с недостающей электронной требухой. Простоев у нас практически не было. Над парадной дверью и над черным входом мы установили маленькие камеры наблюдения, замаскировав их ржавыми швеллерами. На двух экранах можно было наблюдать довольно четкую картинку и при желании даже управлять камерами. Обе они были соединены с видеомагнитофоном. Проделали мы это под видом электромонтажных работ быстро и качественно. С соседями по дому практически не встречались и не контактировали. Пару раз Боря разговаривал с представителем домкома и платил какие-то взносы.
    
    
     В школе я стал ощущать какой-то непонятный дискомфорт. Мне казалось, что по моей спине скользят косые взгляды, сопровождаемые гнусным шепотом. В классе у меня был приятель Сережка Гриничкин, сын нашей завучихи. Еще в начале учебного года он подошел ко мне и попросил списать домашку по математике. С тех пор так и повелось, что я помогал ему, когда это было возможно и нужно. Серега был высоким, румяным и очень застенчивым парнем. Летом в экспедиции погиб его отец, физик. Поговаривали, что он покончил с собой. Утонул на ровном месте без видимых причин. Алла Петровна, Сережкина мамаша, эффектная пятидесятилетняя блондинка, страдала клептоманией, славилась общительностью и любвеобилием. В один из редких солнечных дней мы возвращались со школы, и Сережа, внимательно посмотрев на меня, спросил:
     - Ты знаешь, что о тебе и литераторше по школе ходят сплетни?
     - Понятия не имею.
     - Говорят, что ты живешь с ней. Кто-то даже утверждает, что она от тебя беременна. Мол, она поправилась и бросила пить. Что у неё живот растет и все такое. Мать просила тебя предупредить. Она к тебе очень хорошо относится.
     - Спасибо. Она не сказала, откуда эта информация?
     - Говорят, что вас регулярно видит уборщица, которая живет в одном доме с Ниной. В соседнем подъезде.
     Я почувствовал, как между лопатками поползли капельки пота. Да, вот тебе и конспирация. Пообедав дома и отоварившись в гастрономе, отправился к Нине. Она как раз занималась готовкой, так что содержимое моей большой спортивной сумки было весьма кстати.
     - Обедать будешь?
     - Спасибо. Я уже поел.
     - Слушай, Саня. Это ведь все прилично стоит. Откуда у тебя такие деньги? Ты регулярно покупаешь целые наборы. И для себя тоже?
     - Я же тебе обещал много зарабатывать, вот и зарабатываю. У моего брата кооператив. Пока все идет хорошо. Спрос превышает предложение.
     - Предложение чего?
     - Компьютеров. Потребность в них растет как на дрожжах. Золотое дно.
     - Я в этом ничего не понимаю.
     - А тебе и не нужно. Твоя задача не нервничать, нормально питаться и поправляться.
     - Я и так пухну. По-моему все уже заметили мой живот. Вот перешила свои платья, но это мало помогает. С моими первыми такого не было. До восьмого месяца вообще было незаметно. И токсикоза практически нет. Ты думаешь, что кто-то знает или догадывается?
     - Думаю, что да.
     - И что делать?
     - А ничего. Жить. Я тебя люблю. Точка. А ты меня?
     Нина замерла с ложкой в руке и, глядя в тарелку, прошептала:
     - Не знаю. Ты меня спас. Может быть моя благодарность больше, чем любовь.
     - Ладно. Не переживай. Это все литературщина. Пока. Мне пора на работу. Да, вот еще возьми деревянные на такси. Сейчас скользко, и пока до автобуса дойдешь, можно шею свернуть. Да и ждать на сквозняке не стоит. Я бы дал тебе доллары, но таксистам зеленку лучше не показывать. Все. Я побежал.
    
    
     На том уроке литературы я. как всегда, занимал низкий профиль. Краем уха слушал, что рассказывала Нина о какой-то романтической литературной героине, и краем глаза читал что-то о программировании графических объектов. В это время один из наших штатных шалопаев, пухлый, кудрявый Алешка Возиков, сидевший впереди меня, стал вякать. Отпускать дурацкие реплики и задавать такого же уровня вопросы. Сначала я не обращал на это внимание, будучи уверенным, что Нина сама с ним управится, но вдруг ситуация резко изменилась.
     - Нина Ильинична, а у вас есть любовник? Вот вы родите ребенка, какое дадите ему отчество? Может быть Александрович? Или Абрамович?
     Кабинет залило гробовой тишиной. Нина замерла, полуоткрыв рот, беспомощно хлопая глазами через толстые стекла очков.
     Меня буквально вынесло из-за стола. Левой рукой я схватил Леху за волосы, отогнув назад его голову, а правой вывернул ему руку, беспомощно пытавшуюся от меня закрыться.
     - Александрович. Абрамович это я. У тебя сексуальные проблемы? Могу бесплатно помочь сменить пол. Сейчас это модно. Тем более, что с тобой это пройдет практически незаметно. Гаденыш.
     Пацаны заулыбались, а девчонки согласно захихикали. Когда я, разжав кулак и освободив потные Лешкины кудряшки, повернулся к доске, Нина уже выходила из кабинета, подхватив со стула пальто и сумку. Пока я собрал тетради и добрался в раздевалке до своей куртки, она успела поймать машину и уехать. Рысцой добежал до остановки, где мне сразу посчастливилось втиснуться в автобус. Открыв дверь квартиры, я увидел, что Нина что-то жует, не снимая пальто.
     - Ты в порядке? Куда-то собираешься?
     - Да. Мне нужно подойти в аптеку.
     - Давай я схожу.
     - Нет. Мне надо самой посмотреть, что у них есть и заодно посоветоваться. А тебе скоро на работу. Иди, не волнуйся. Все нормально.
     Её глаза были сухие, но что-то в голосе было странное и настораживающее. С одной стороны меня ждали на работе, с другой стороны эта неестественная безмятежность непонятным образом беспокоила. Такой реакции никак не предполагалось. Решив, что пока ничего страшного не происходит, я пообещал вечером зайти и отправился домой. Мама рано вернулась с работы, и мы вместе пообедали. Немного отдохнув, я позвонил Артуру и предупредил, что буду минут через двадцать. Через час, монотонная и сосредоточенная работа за монтажным столом вынесла из головы все события первой половины дня. Около шести вечера мелодично затренькал телефон.
     - Это Александр Абрамович? Здравствуйте. С вами говорит муж Нины Ильиничны, Эдуард Николаевич. Вы знаете, тут такое дело. В общем, Нина попала под машину. Я только что вернулся из морга. Меня вызвали на опознание. У нее в кармане пальто были номера моих телефонов. Дети тоже погибли.
     - Какие дети?
     - У нее была двойня. Две девочки. Да.
     Горло перехватил спазм.
     - Это я виноват. Нельзя было её оставлять одну. Как чувствовал, что что-то не то.
     - Кто в чем виноват - это сложный вопрос. Наверное, вы – меньше всех. Милиция говорит, что это несчастный случай. Вроде бы она поскользнулась возле перехода и попала под грузовик. Водитель не успел среагировать. Он даже подумал, что она сама бросилась под колеса, но прохожие говорят, что она поскользнулась.
     - Кто знает…
     - У меня к вам просьба, Александр, вы на похороны не приходите. Если не возражаете, завтра можно встретиться на Славе. Вы заберете свои вещи и отдадите мне ключи. Часов в девять вечера.
     - Хорошо.
    
    
    
    Поставьте оценку: 
Комментарии: 
Ваше имя: 
Ваш e-mail: 

     Проголосовало: 0     Средняя оценка:

| | |